4 июля 2026 года исполнилось 250 лет со дня подписания Декларации независимости. Должна ли эта историческая годовщина была стать поводом для радости или, напротив, поводом для размышлений? Вдохновляясь статьёй Джозефа Солиса-Маллена «Шестая республика», я склоняюсь ко второму.
Америка не родилась той вечной конституционной республикой, о которой вам рассказывал школьный учитель обществознания. Она неоднократно радикально менялась и каждая новая её версия всё дальше отходила от ограничений централизованной власти, заложенных Отцами-основателями, продолжая при этом прикрываться теми же красно-бело-синими национальными мифами.
В отличие от французов, которые откровенно нумеруют свои республики после каждого крупного политического переворота, американцы цепляются за успокаивающую иллюзию непрерывной преемственности. Текст Конституции сохраняется как своего рода священная декорация, однако сама операционная система государственной власти неоднократно обновлялась, исправлялась и фактически подвергалась захвату.
Речь идёт не о ностальгии по некоему золотому веку, а о трезвом вскрытии, необходимом для того, чтобы понять, почему современная система настолько далека от своего первоначального замысла и что это означает для тех, кто живёт внутри её нынешней версии.
Можно возразить, что текст Конституции, хотя и подвергался поправкам, всё же сохранился, а значит, это свидетельствует о преемственности, а не о перерождении государства. Статья V остаётся в силе; три ветви власти продолжают существовать; Билль о правах по-прежнему имеет обязательную силу. Разве всё это не говорит о том, что перед нами одна и та же республика, которая просто эволюционировала, а не переродилась?
Однако такой формалистский довод принимает за суть внешнюю оболочку. Президент в 1789 году руководил несколькими сотнями чиновников и небольшой милицией; сегодня исполнительная власть под его руководством контролирует более миллиона военнослужащих, разветвлённый разведывательный аппарат и издаёт исполнительные указы, обладающие силой закона по вопросам, которые Отцы-основатели оставили бы на усмотрение местных шерифов и законодательных собраний штатов.
Современная Конституция продолжает существовать в теории, тогда как государственный механизм давно работает на совершенно ином «топливе». И всё же американский миф о собственном происхождении по-прежнему изображает добродетельный народ, создавший вечную конституционную республику под божественным провидением и мудрым руководством Отцов-основателей.
Более нестандартный взгляд, опирающийся на книгу Сидни Джорджа Фишера «Подлинная история Американской революции» (1902), рисует куда более приземлённую картину: колонисты, привыкшие к почти неограниченному самоуправлению в условиях британской политики «благотворного пренебрежения» (salutary neglect), восстали тогда, когда империя, испытывавшая финансовые трудности после дорогостоящих войн, попыталась вернуть себе утраченный контроль.
Каждая последующая «республика» означала дальнейшее укрепление центральной власти, сопровождавшееся захватом государственных институтов элитами, использованием кризисов для усиления централизации и постепенным размыванием первоначального духа децентрализации. Проблема «принципал — агент», регуляторный захват и моральный риск — это не ошибки системы, а её фундаментальные принципы.
Власть концентрируется потому, что это выгодно тем, кто ею обладает. Конституция остаётся почитаемым документом, однако сам механизм государственного управления неоднократно переписывался.
Первая республика (примерно 1776–1789): эпоха колониальной свободы
Это была эпоха Статей Конфедерации — децентрализованного союза суверенных штатов, с недоверием относившихся к сильной центральной власти. Не существовало могущественной исполнительной власти, не было национальных судов, диктующих свою волю штатам, федеральные налоги были минимальны, а постоянная армия практически отсутствовала. Такая система была неупорядоченной и зачастую малоэффективной, но именно она отражала дух революции: власть должна находиться как можно ближе к народу, а добровольное объединение предпочтительнее принудительного единства.
Как отмечает Джошуа Мохортер в недавнем анализе для Института Мизеса, призывы националистов к усилению централизации в рамках Статей Конфедерации и созданию Банка Северной Америки оправдывались военной необходимостью. Однако историческая хронология показывает, что исход Войны за независимость был в основном предрешён ещё до того, как обе эти меры начали полноценно действовать. Они не были необходимым условием победы, но стали важными ступенями на пути к той самой концентрации власти, против которой колонисты прежде выступали в Британской империи, закрепив интересы элит уже на раннем этапе.
Чтобы понять, почему эта первоначальная система просуществовала так недолго, необходимо развенчать миф о том, как на самом деле началась Американская революция. Вопреки школьным рассказам о героическом и мгновенном восстании против тирании, североамериканские колонии на протяжении многих поколений пользовались фактической самостоятельностью и весьма слабым контролем со стороны метрополии.
Великобритания, занятая борьбой за влияние в Европе и противостоянием французской угрозе в Канаде, придерживалась политики «благотворного пренебрежения» (salutary neglect): торговые законы соблюдались слабо, на контрабанду закрывали глаза, а местное самоуправление и колониальные законодательные собрания свободно развивались.
Колонисты — преимущественно уроженцы Америки, родившиеся уже после первых волн переселения, при этом их численность быстро росла, — выработали чрезвычайно сильную привязанность к этой полуавтономии. Колониальные хартии предоставляли им исключительные свободы (например, в Коннектикуте и Род-Айленде жители самостоятельно избирали своих губернаторов). Они покупали благосклонность губернаторов, обходили действующие правила и воспринимали любые попытки жёсткого вмешательства как нечто совершенно неприемлемое.
Фишер подчёркивает, что речь шла не о внезапном всплеске тирании, породившем героическое сопротивление. Скорее, это была реакция людей, привыкших к свободе и практически неограниченному самоуправлению, когда после 1763 года финансовые трудности, вызванные долгами после Франко-индейской войны, заставили Великобританию усилить контроль над колониями ради увеличения доходов и наведения порядка.
Таким образом, «революция» была, по крайней мере отчасти, защитой привычной автономии от метрополии, которая решила более настойчиво реализовывать свои суверенные права. Именно этот первоначальный дух самоуправления и недоверия к далёкой центральной власти стал основой для создания рыхлой системы Статей Конфедерации.
Вторая республика (1789–1861): конституционный федерализм
Конституционный федерализм представлял собой более организованную попытку создать ограниченное центральное правительство с чётко определёнными полномочиями. Штаты сохраняли значительную часть своего суверенитета, а федеральная власть в Вашингтоне оставалась сравнительно далёкой от повседневной жизни граждан. Однако предпосылки для расширения центральной власти уже существовали: финансовая система Гамильтона, националистические тенденции судебной власти и неразрешимое противоречие, связанное с рабством, постепенно накапливали напряжение.
Гражданская война велась не только из-за отмены рабства. Она также силой уничтожила теорию договорного союза штатов и принцип их суверенитета. Концепция «неделимого Союза» восторжествовала благодаря военной силе, создав образец для использования будущих кризисов для дальнейшей централизации власти.
Третья республика (1865–1913): национальная консолидация
Послевоенные конституционные поправки, Реконструкция и окончательная победа идеи «единой нации» над теорией договорного союза значительно усилили федеральную власть. Общенациональное гражданство постепенно стало важнее политической идентичности, связанной с отдельными штатами.
Индустриализация и развитие железных дорог ещё теснее связали страну воедино, однако государство по-прежнему оставалось относительно ограниченным в своих полномочиях — до тех пор, пока прогрессисты не увидели возможность для дальнейшего расширения его роли. Коррупционные скандалы, такие как дело Credit Mobilier, стали наглядным примером того, как политические и экономические элиты захватывали государственные институты в эпоху Позолоченного века.
Четвёртая республика (примерно 1913–1930-е годы): прогрессивистское административное государство
Четвёртая республика стала эпохой создания Федеральной резервной системы (1913), введения федерального подоходного налога (XVI поправка к Конституции), перехода к прямым выборам сенаторов (XVII поправка), а также государственного контроля, связанного с военным временем. Вашингтон начал активно вмешиваться в денежное обращение, банковскую систему, трудовые отношения и повседневую экономическую жизнь.
В последующие десятилетия денежная система Федеральной резервной системы, основанная на необеспеченных (fiat) деньгах и окончательно отвязанная от золота в 1971 году, ещё больше усилила эту тенденцию, позволив государству практически бесконечно наращивать дефицитные расходы, перекладывая их издержки на общество через инфляцию.
Система стимулов изменилась: бюрократы и представители влиятельных кругов получили новые рычаги влияния, тогда как граждане столкнулись с прямым федеральным налогообложением и усилением государственного контроля.
Первая мировая война ещё больше расширила полномочия исполнительной власти и масштабы государственного надзора. Регуляторный захват начал стремительно распространяться, поскольку отрасли экономики всё сильнее влияли на деятельность бюрократических структур, которые формально должны были их контролировать. С этой нестандартной точки зрения всё происходившее было не столько серией чистых реформ, сколько перераспределением власти в пользу влиятельных групп под прикрытием кризиса.
Пятая республика (эпоха «Нового курса» — 2001 год): административный Левиафан государства всеобщего благосостояния и постоянных войн
Революционные преобразования Франклина Рузвельта окончательно закрепились после того, как Верховный суд отступил перед его угрозой расширить состав суда, фактически признав допустимой масштабную передачу законодательных полномочий административным ведомствам. За этим последовали создание постоянной системы социального обеспечения, государственное экономическое планирование и превращение США в мировую державу с глобальными обязательствами. Конгресс всё реже самостоятельно создаёт законы и всё чаще лишь формально утверждает уже подготовленные решения, тогда как реальная власть переходит к неизбираемым регулирующим органам. Административное государство — система, в которой так называемые эксперты управляют посредством подзаконных нормативных актов, — стало фактическим сувереном, а Вторая мировая война и холодная война лишь ещё сильнее укрепили эту модель. Именно эту версию американского государства многие представители старшего поколения до сих пор склонны воспринимать как «нормальное» устройство власти.
Шестая республика (после 11 сентября 2001 года — настоящее время): административное сверхгосударство безопасности и тотального наблюдения
События 11 сентября резко ускорили слияние различных элементов государственной власти: государства тотального наблюдения (Patriot Act, программы АНБ), режима бесконечных чрезвычайных полномочий исполнительной власти, разросшейся разведывательной бюрократии, Министерства внутренней безопасности (DHS), постоянной готовности к ведению войн, демонстративного принятия гигантских сводных бюджетных законопроектов и практики управления страной посредством президентских указов.
Конгресс сегодня в основном выполняет символическую роль — это своего рода политическая декорация, принимающая многотриллионные пакеты законов, зачастую даже не ознакомившись с их содержанием, тогда как реальные решения всё больше принимаются административными ведомствами, аналитическими центрами, судами, исполнительной властью и неподотчётными обществу «экспертами».
Главная отличительная черта этой системы заключается не просто в разрастании бюрократии, а в её слиянии с аппаратом национальной безопасности. Этот государственный механизм теперь одновременно наблюдает, регулирует и «защищает» общество, постоянно опираясь на режим чрезвычайных обстоятельств, вследствие чего управление кризисами постепенно превращается в нормальное состояние государственного управления.
Право на неприкосновенность частной жизни, надлежащую правовую процедуру и законодательное верховенство продолжают постепенно ослабевать. Внешняя форма — выборы, Конституция и другие институты — сохраняется скорее как политическая декорация, тогда как по существу государство всё больше превращается в раздробленную управленческую олигархию, опирающуюся на мощь аппарата национальной безопасности.
Это не незначительные изменения. Каждая республика означала решительный сдвиг в вопросах суверенитета, отношений между гражданином и государством, а также распределения власти — сдвиг, обусловленный войнами, кризисами, идеологией и интересами элит. Миф о «вечной республике» скрывает постепенное выхолащивание принципов общественного согласия, федерализма и ограниченного правительства. Большинство этих преобразований американцы не утверждали прямым голосованием; они закреплялись в условиях чрезвычайных обстоятельств, благодаря согласию судебной власти и постепенным культурным изменениям.
Жизнь в условиях нынешней Шестой республики
Мы стали управляемыми подданными высокотехнологичного управленческого режима, одетого в республиканские одежды. Наши налоги и создаваемые в цифровой форме необеспеченные (fiat) деньги (то есть инфляция) финансируют огромный комплекс, объединяющий структуры национальной безопасности, социального обеспечения и разведки. Этот комплекс контролирует коммуникации, поддерживает глобальное военное присутствие, характерное для империи, и регулирует обширные сферы экономической и общественной жизни через административные ведомства, практически не зависящие от результатов выборов.
Выборы назначают лишь политических фигур, которым достаётся уже существующий государственный механизм. Подлинную преемственность обеспечивают постоянная бюрократия, судебная система и сети доноров и заинтересованных групп. Местное самоуправление превратилось лишь в тень самого себя — Вашингтон (вместе с тесно связанными с ним финансовыми и разведывательными структурами) доминирует над культурой, экономикой и правовой системой.
Для многих американцев благосостояние всё ещё сохраняется благодаря технологическим инновациям и инерции прежнего развития. Однако зависимость от государства, растущий государственный долг, расширение системы наблюдения и всё большая защищённость элит порождают общественный цинизм. Колоссальный разрыв в богатстве между сверхбогатыми и постепенно исчезающим средним классом увеличивается на порядки. Риторика о «свободе» звучит повсюду, тогда как проблемы взаимоотношений между принципалом и агентом лишь усугубляются. Стремление к истине позволяет увидеть повторяющиеся схемы введения общества в заблуждение: официальные нарративы служат защите существующего порядка, тогда как нестандартный анализ стимулов вскрывает его внутреннее разложение.
Мы по-прежнему свободнее многих жителей других стран в вопросах потребления и свободы слова (по крайней мере, пока), однако с институциональной точки зрения находимся значительно дальше от идеала самоуправляющихся граждан республики, чем жители Соединённых Штатов в 1789 году.
Заключение
Миф о «вечной республике» скрывает постепенное выхолащивание принципов общественного согласия, федерализма и ограниченного государства. Развенчание этого мифа не должно приводить к отчаянию — оно позволяет трезво смотреть на реальность.
Истинная сила Америки заключалась не в некой магической силе текста Конституции, существующей вечно, а в способности общества приспосабливаться, экспериментировать в условиях децентрализации и сохранять здоровый скептицизм по отношению к любой власти. Вернуть эти качества возможно лишь тогда, когда мы перестанем поддаваться иллюзиям, будем критически оценивать каждое притязание государственных институтов на власть и поставим факты и доказательства выше лояльности к тому образу, который нынешний политический режим создаёт о самом себе.
Перевод: Наталия Афончина
Редактор: Владимир Золоторев