Мизес и роль экономиста в государственной политике

Размышляя о жизни и деятельности Людвига фон Мизеса, невозможно не поразиться благородству и величию, высокому мужеству его одинокой и продолжавшейся всю жизнь борьбы за истину и laissez-faire. ¹ Сегодня легко выступать в защиту свободного рынка, когда пророческий анализ Мизеса, сделанный почти семь десятилетий назад, оказался подтверждённым практически для всех. Социализм рушится по всему миру, и даже сами социалисты признали полный провал своей любимой экономической и социальной системы. Легко следовать течению событий и присоединяться к господствующему мнению. (статья 1993 года-прим.ред.)

Но что заставляло Мизеса идти против как интеллектуального, так и общественного мнения, продолжать свою одинокую и, казалось бы, обречённую борьбу до самого конца? В конечном счёте, разумеется, ни один посторонний человек, ни историк, ни психолог не способны полностью объяснить тайну свободного выбора каждым человеком своих ценностей и поступков. Мы не можем до конца понять, почему один человек подстраивается под господствующие ветры, почему он «плывёт по течению, чтобы ужиться со всеми», пользуясь известным выражением, тогда как другой будет искать и отстаивать истину независимо от того, в какую цену ему это обойдётся. Мы можем лишь воспринимать благородство жизни и поступков Людвига фон Мизеса как образец, как источник вдохновения и как ориентир для всех нас.

Тем не менее, мы можем обсудить некоторые интеллектуальные проблемы, возникающие при рассмотрении того факта, что Мизес был страстным защитником laissez-faire и непримиримым критиком нарастающей волны этатизма и коллективизма. Прежде всего, можно задуматься над тем, что можно назвать «проблемой Раппарда», поднятой в юбилейном сборнике в честь Мизеса его близким другом и коллегой Уильямом Э. Раппардом, руководителем Высшего института международных исследований Женевского университета.²

Мизес был утилитаристом и не верил в существование рациональной или объективной этики. В действительности большинство экономистов последних двух столетий также были утилитаристами.
Как известно, большинство утилитаристов придерживаются осторожного, ситуативного подхода к общественной политике, основанного на анализе выгод и издержек, и избегают широких, всеобъемлющих политических обязательств, которые обычно характерны для людей, верящих в абсолютную или объективную этику в общественных делах.

В других работах я уже критиковал адекватность решения этой проблемы, предложенного Мизесом. Мизес как экономист-утилитарист принимает общепринятые общественные цели — то есть изобилие и процветание, — но показывает, что этатистские меры подрывают это процветание, тогда как свобода и права собственности способствуют ему. Однако здесь меня интересует не столько повторение этой критики, сколько вопрос о том, каким образом Мизес как личность мог продолжать столь страстную борьбу перед лицом общего общественного неприятия как его аргументов, так и всего его мировоззрения.³

Хорошо известная «неуступчивость» Мизеса особенно резко контрастирует с позицией многих других экономистов-утилитаристов, которые готовы выступать в роли экспертов по эффективности на службе любых целей, которых требует от них «общество» (что на практике означает государство).

Вторая связанная с этим загадка была найдена некоторыми современными австрийскими экономистами. Почему Мизес не ограничился своей основной областью компетенции — чистыми, возвышенными сферами экономической теории: праксеологией, теорией предельной полезности, теорией делового цикла и тому подобным? Почему он «опустился сам» — и вместе с собой “опустил” австрийскую экономическую школу — с высот академической науки в гораздо менее респектабельную, более провокационную и спорную сферу политики? Почему он не остался в башне из слоновой кости ценностно-нейтральной теории и научного исследования?

Последний вопрос достаточно популярен, однако такой взгляд полностью искажает роль экономиста в формировании общественной политики. Основатели экономической науки: а) все были глубоко вовлечены в отстаивание политических программ; б) часто непосредственно участвовали в выработке и проведении государственной политики.

Тюрго был страстным защитником laissez-faire и одновременно великим теоретиком-новатором; а его двухлетнее пребывание на посту министра экономики и реформатора оказалось последним шансом для Старого порядка реформировать себя до начала Французской революции.

Работа Адама Смита была в значительной степени вызвана критикой меркантилизма и поддержкой умеренно свободной рыночной политики; а завершил он свою жизнь, занимая должность одного из ведущих комиссаров таможенной службы Шотландии.

Жан-Батист Сэй в молодости был одним из ведущих членов французского Трибуната в период Директории и фактически основал господствовавшую в XIX веке французскую школу экономистов laissez-faire.

Джеймс Милль, помимо своей ведущей роли в классической британской экономической теории, был высокопоставленным чиновником Ост-Индской компании, управлявшей Индией, а также бесспорным лидером (пусть и вне парламента) группы из двадцати–тридцати философских радикалов в парламенте в 1830-х годах.

Давид Рикардо, ученик Милля, не только унаследовал от своего наставника глубокий интерес к общественной политике, но и был одновременно активным сторонником денежной реформы и теоретиком денежного обращения. После публикации своих «Начал» он был убеждён Миллем войти в парламент для продвижения радикального движения.

Сын Милля, Джон Стюарт Милль, унаследовал от отца как руководство парламентскими радикалами, так и его должность в Ост-Индской компании.

Во Франции англо-французский торговый договор 1860 года, ставший высшей точкой развития свободной торговли в Европе, подготовлен экономистом laissez-faire Мишелем Шевалье.

Но как обстояли дела после середины XIX века? Разве нельзя сказать, что тогда, когда экономика стала более специализированной и академической дисциплиной, а теория — более сложной и абстрактной, теоретики отказались от участия в политике и удалились в свои башни из слоновой кости? На самом деле нет.

Во-первых, среди этатистских противников ортодоксии наблюдалась почти полная сосредоточенность на вопросах политики. Представители немецкой исторической школы вполне осознанно были «монархическими социалистами», а их лидер Густав Шмоллер вполне справедливо называл себя и своих коллег из Берлинского университета «интеллектуальной гвардией дома Гогенцоллернов [Пруссии]». Маркс и марксизм, разумеется, были политической экономией во всех возможных смыслах этого слова. Американские институционалисты — такие как Ричард Т. Илай и Джон Р. Коммонс — постоянно переходили из университетов на государственные должности и обратно, начиная с создания системы социального обеспечения и государственного регулирования в Висконсине на рубеже XX века.

Среди более традиционных теоретиков представители австрийской школы в основном были приверженцами свободного рынка и твёрдых денег и нередко занимали государственные должности. Бём-Баверк несколько раз был министром финансов Австро-Венгерской империи, а Менгер был наставником и воспитателем кронпринца Рудольфа, которого он готовил к проведению политики свободного рынка в случае его восшествия на престол. Даже столь последовательно ориентированный на чистую теорию учёный, как Шумпетер, некоторое время (правда, весьма неудачно) занимал пост министра финансов Австрии после Первой мировой войны.

Даже среди математических неоклассических экономистов, чей строгий формализм мог бы, казалось, отдалять их от содержательных политических взглядов, Вильфредо Парето был убеждённым сторонником laissez-faire и активным борцом за свободную торговлю, находясь под сильным влиянием французского анархо-капиталиста Гюстава де Молинари. После утраты надежд на свободу и свободный рынок в начале XX века Парето ушёл в сторону циничной критики политической деятельности, однако никогда не переставал интересоваться политической экономией.⁴

Ирвинг Фишер из Йельского университета, которого можно считать предшественником чикагской монетаристской школы, постоянно занимался различными проектами и схемами государственного вмешательства и планирования. Он выступал за товарные корзины и другие способы стабилизации «уровня цен», которые якобы должны были предоставить фиксированную меру для «измерения» ценностей; предлагал планы инфляционной политики, поддерживал сухой закон и мечтал избавить мир от «таких пороков цивилизации, как алкоголь, чай, кофе, рафинированный сахар и отбеленная белая мука…» ⁵

Разумеется, Кейнс и его последователи были кем угодно, только не аполитичными учёными. Кейнс занимал важные государственные посты, а его последователи охотно занимали многочисленные плановые и административные должности, открывшиеся благодаря распространению кейнсианской теории.

Так где же находится эта предполагаемая традиция, согласно которой экономические теоретики должны надевать монашескую рясу и воздерживаться от любых размышлений о практических последствиях своей работы, не говоря уже о непосредственном участии в государственном управлении?

Весьма показательно, что призывы к политическому воздержанию почти всегда адресуются экономистам, находящимся вне господствующего политического течения своего времени. Если экономисты поддерживают общепринятую политику, это каким-то образом считается проявлением «ценностной нейтральности». Лишь поддержка политических программ, противоречащих господствующим взглядам эпохи, объявляется недопустимым вторжением грязной политики в добродетельную сферу экономической науки.

Людвигу фон Мизесу не повезло оказаться одним из крупнейших защитников laissez-faire в истории экономической мысли именно в эпоху стремительного усиления этатизма. Всю свою жизнь он энергично плыл против господствующих идеологических и политических течений своего времени. Двадцатый век стал веком социализма, коллективизма и стимулируемой государством инфляции, и Мизес мужественно боролся со всеми этими явлениями — как в области академической теории, так и в сфере практической политики.

Те из нас, кто познакомился с Мизесом в годы его пребывания в Америке после Второй мировой войны, достаточно слышали о его легендарном приват-семинаре в Вене, который в 1920-е годы служил местом встречи и интеллектуальным центром для наиболее важных исследований в области экономики и социальных наук в Европе. Однако мы имели лишь весьма смутное представление о том, насколько активным и влиятельным он был в те годы в сфере государственного управления и общественной политики.

Отчасти внимание Мизеса к государственной работе объяснялось практическими обстоятельствами. К неизгладимому позору академической среды как Австрии, так и Соединённых Штатов, этот блестящий, творческий и необычайно продуктивный учёный и вдохновляющий преподаватель так никогда и не смог получить оплачиваемую профессорскую должность.⁶ Мизес получил степень доктора философии в 1906 году, а его основной работой с 1909 года и вплоть до отъезда из Вены в 1934 году была должность экономиста Венской торговой палаты.⁷

В отличие от организаций с аналогичным названием в современных Соединённых Штатах, торговые палаты в Австрии представляли собой разновидность экономического парламента, созданного правительством, с делегатами, избираемыми предпринимателями и финансируемыми за счёт налогов. Задачей палат было предоставление экономических рекомендаций правительству. Различные местные и региональные палаты Австрии избирали представителей в Генеральную ассамблею. К началу XX века экономисты, работавшие в секретариате Венской торговой палаты — самой важной из всех палат, — превратились в значимых экономических советников правительства. К концу Первой мировой войны Людвиг фон Мизес стал главным экономическим советником австрийского правительства.

После публикации в 1912 году своей новаторской работы по денежной теории «Теория денег и кредита» Мизес получил преподавательскую должность в Венском университете, где в течение двух десятилетий читал лекции и вёл семинар по экономической теории. Однако его статус был статусом приват-доцента, то есть неоплачиваемого преподавателя, и четыре раза его обходили при назначении на оплачиваемую профессорскую кафедру. Его чрезвычайно влиятельный и престижный приват-семинар был полностью его собственной частной инициативой. Он проводил его один раз в неделю по вечерам в помещениях Торговой палаты.
В рамках своей университетской деятельности Мизес и его ученики систематически подвергались дискриминации со стороны профессоров, занимавших кафедры.⁸

В своих мемуарах Мизес писал:

«Палата предоставляла мне единственную сферу, в которой я мог работать в Австрии». Он отмечает, что не стремился к карьере на государственной службе, однако «путь к университетской профессуре был для меня закрыт, поскольку университеты искали сторонников интервенционизма и социалистов».⁹

Тем не менее, несмотря на непопулярность его взглядов и огромное сопротивление, которое они встречали, а также несмотря на его независимое положение, не поддерживаемое никакими политическими партиями, Людвиг фон Мизес благодаря своему интеллекту и энергии сумел завоевать внимание и уважение австрийского государства, хотя, конечно, не согласие с его идеями.

Помимо многочисленных обязанностей в Торговой палате, связанных до войны с финансовыми и торговыми отношениями Австро-Венгрии, а после войны — с проблемами государственного долга, основным направлением деятельности Мизеса как главного советника австрийского правительства стала титаническая борьба против этатизма и инфляции.

Мизес писал:

«В послевоенной Австрии я был экономической совестью страны. Лишь немногие помогали мне, и все политические партии относились ко мне с недоверием. И всё же все государственные секретари и партийные лидеры искали моего совета и моего мнения. Я никогда не пытался навязывать им свои взгляды. Я никогда сам не искал встреч с государственными деятелями или политиками. Если меня официально не приглашали, я никогда не появлялся в кулуарах парламента или правительственных учреждений. Государственные секретари и партийные лидеры посещали мой кабинет в Торговой палате гораздо чаще, чем я посещал их».¹⁰

Самой важной деятельностью Мизеса в качестве экономического советника австрийского правительства была мужественная и настойчивая попытка остановить безудержную инфляцию и тем самым повернуть вспять гиперинфляционный курс послевоенной денежной политики Австрии. В этой борьбе у Мизеса был один твёрдый союзник — известный экономист-практик и юрист Вильгельм Розенберг, бывший ученик Карла Менгера.
Мизес и Розенберг мужественно боролись против политики огромных бюджетных дефицитов и выпуска бумажных денег. Если бы они не вели эту борьбу с такой решимостью, австрийская крона повторила бы судьбу немецкой марки периода гиперинфляции 1923 года.

К 1922 году, после трёх лет борьбы, Мизесу и Розенбергу удалось добиться стабилизации австрийской валюты на уровне 14 400 бумажных крон за одну довоенную золотую крону — крону эпохи золотого стандарта.
Если бы не их борьба, крона, как писал Мизес, «в начале 1922 года упала бы до одной миллионной или одной миллиардной части своего золотого паритета 1892 года», как это произошло в Германии годом позже. ¹¹

Проблема заключалась в том, что стабилизация оказалась лишь промежуточным решением. Несмотря на все усилия Мизеса, австрийское правительство продолжало проводить политику инфляции, расширения банковского кредита, бюджетных дефицитов и мер государства всеобщего благосостояния, которые постепенно и серьёзно проедали капитал Австрии, а также толкали коммерческие банки во всё более инфляционное и неустойчивое финансовое положение. В конце 1920-х годов австрийские банки активно раздували кредит, но Мизес из-за своего официального положения не мог открыто выступать с предупреждениями, поскольку это могло ещё сильнее подорвать и без того крайне шаткое положение банковской системы.

Мизес оказался в безвыходной ситуации:

«Публично свободно обсуждать эти вопросы было невозможно, поскольку кредитную репутацию австрийской экономики необходимо было тщательно оберегать. Было бы очень легко представить факты таким образом, чтобы каждый увидел необходимость прекращения политики проедания капитала, однако подобные действия подорвали бы иностранные кредиты банков и сделали бы их немедленное банкротство неизбежным. Поэтому в своих попытках изменить экономическую политику я был вынужден проявлять чрезвычайную сдержанность, чтобы не напугать общественность и не поставить под угрозу кредитоспособность банков и промышленности. Эта сдержанность определяла моё поведение на протяжении всего периода от стабилизации кроны в 1922 году до краха банка Kreditanstalt весной 1931 года. Чем хуже становилась ситуация вследствие продолжения этой пагубной политики, тем больше возрастала опасность кредитного кризиса и тем важнее было не тревожить иностранные рынки».¹²

Разумеется, было бы лучше, если бы банковская система и сама крона рухнули значительно раньше. Позднее Мизес, оглядываясь назад с горечью и отчаянием, признавал это.

«[Благодаря его и Розенберга усилиям] австрийская валюта не рухнула так, как немецкая валюта в 1923 году. Катастрофический бум не произошёл. Тем не менее стране в течение многих лет пришлось страдать от разрушительных последствий непрерывной инфляции… Проедание капитала остановить не удалось. Мы столкнулись со слишком сильным сопротивлением; наша победа [в 1922 году] пришла слишком поздно. Она отсрочила окончательный крах на несколько лет, но уже не могла спасти Австрию».

И далее:

«Я был экономистом этой страны. Это не означает, что моим рекомендациям следовали или что к моим предупреждениям прислушивались. Опираясь лишь на немногих друзей, я вёл безнадёжную борьбу. Всё, чего мне удалось добиться, — это отсрочить катастрофу».¹³

В одном особенно трогательном отрывке Мизес вспоминает, что друзья часто упрекали его в чрезмерной непреклонности.

«Мне говорили, что я слишком резко и бескомпромиссно отстаиваю свою позицию и что смог бы добиться большего, если бы проявлял больше готовности к компромиссам».

Но Мизес отвечает:

«Я мог быть эффективным только в том случае, если излагал положение дел так, как видел его сам».

И затем делает великолепный вывод:

«Оглядываясь сегодня на свою деятельность в Торговой палате, я сожалею лишь о своей готовности к компромиссам, а не о своей непреклонности».¹⁴

В отличие от многих своих знакомых и коллег, Мизес был полной противоположностью человеку, стремящемуся воспользоваться удобным случаем для личной выгоды. Более того, он отмечает, что хотя университетские кафедры были для него закрыты, его репутация специалиста по денежной теории после публикации «Теории денег и кредита» привела к тому, что несколько крупных венских банков предложили ему высокооплачиваемую работу.

«Но до 1921 года я всегда отказывался по той причине, что они не давали гарантий, что будут следовать моим рекомендациям; после 1921 года я отказывался потому, что считал все банки неплатёжеспособными и безнадёжно обречёнными. Последующие события подтвердили мою правоту».¹⁵

Почему Мизес поступал именно так? Почему он продолжал бороться за истины laissez-faire вопреки всем обстоятельствам, вопреки ходу истории, вопреки самому духу эпохи, в деле, которое казалось безнадёжным?

Как уже было сказано выше, в конечном счёте мы не можем полностью объяснить или рационализировать выбор отдельного человека; мы можем лишь восхищаться им или осуждать его. Однако о страстной преданности Мизеса идеям laissez-faire и его борьбе против многочисленных противников этих идей можно сказать больше. Дело в том, что Мизес в действительности не был утилитаристом в обычном смысле слова — не был человеком, который просто взвешивает выгоды и издержки. Он был чем-то гораздо большим. Он даже не был «утилитаристом правил», считающим, что один набор правил способствует человеческому счастью лучше, чем другой. Мизес был убеждён в том, что борьба за laissez-faire представляет собой в буквальном смысле борьбу не на жизнь, а на смерть — борьбу за человечество, за человеческую цивилизацию, за само существование человеческого рода.

И здесь становится понятной важность статьи профессора Салерно.¹⁶ Салерно указывает на два фундаментальных основания взгляда Мизеса на человеческое общество, которое, по мнению Мизеса, состоит из рыночного обмена, основанного на разделении труда.

Во-первых, выживание, рост и процветание человеческого рода зависят от прогрессивного расширения свободного рынка и всё более производительного разделения труда — того, что Мизес называл развивающейся мировой «ойкуменой» или «социальным организмом». Ослабление или сжатие этой ойкумены, подавление или ограничение свободного рынка означает обнищание, смерть и разрушение человеческого рода.

Во-вторых, в отличие от Хайека, который всё больше подчёркивал роль этого социального организма как «спонтанного порядка», способного сохраняться лишь благодаря слепому следованию существующим «эволюционно возникшим» правилам, Мизес понимал, что эта «социальная эволюция» рынка и разделения труда основывается на сознательном социальном сотрудничестве, создаваемом человеческим разумом и человеческой волей. Иными словами, Хайек применяет метафору биологической эволюции более «высших» или, по крайней мере, более приспособленных видов. Мизес же осознаёт, что человеческое действие радикально отличается от движения и взаимодействия камней, атомов или генов. Человеческое действие является индивидуальным и рациональным в том смысле, что оно сознательно и целенаправленно, направлено на улучшение положения действующего человека.

Салерно цитирует «Человеческую деятельность» Мизеса:

«Человеческое общество является интеллектуальным и духовным феноменом. Оно представляет собой результат целенаправленного использования универсального закона, определяющего космическое становление, а именно более высокой производительности разделения труда».

Акцент Ф. А. Хайека на спонтанном порядке, на непреднамеренных, а не намеренных последствиях человеческих действий, на иррационализме, а не на разуме, основан на скрытой предпосылке о том, что люди не являются сознательно действующими существами, а представляют собой лишь тропические организмы, бессознательно реагирующие в соответствии с эволюционно сложившимися правилами. Поэтому для Хайека — по крайней мере для «Хайека II», начиная с 1940-х годов и далее, находившегося под влиянием неопозитивистского эмпиризма Карла Поппера, — исчезает резкое дуалистическое различие Мизеса между человеческим действием и движением камней, атомов и тому подобного, и человеческая деятельность начинает рассматриваться с той же эпистемологической точки зрения, что и физические науки.¹⁷ Но если мы отвергаем эту странную хайековскую концепцию бессознательного действия и признаём, что действия людей являются сознательными и целенаправленными, тогда, как проницательно замечает Дэвид Гордон, люди…

“могут сознательно желать существования рыночной системы, и тогда их согласованные действия по её поддержанию уже не являются «непреднамеренным последствием человеческой деятельности». Они могут избегать вредного государственного вмешательства не потому, что слепо следуют традиционным правилам, а потому, что понимают, как работает рынок.¹⁸

Следует отметить, что хайековское представление о бессознательном спонтанном порядке восходит к шотландскому Просвещению XVIII века и, в частности, к знаменитому тезису Адама Фергюсона о «результатах человеческих действий, но не человеческого замысла». Мало кто знает, что эта идея Фергюсона первоначально возникла не как попытка объяснить рынок, язык или другие подобные человеческие институты. Напротив, Фергюсон, близкий друг Адама Смита, вместе с другими молодыми священнослужителями пресвитерианской церкви Шотландии пытался объяснить событие, которое стало для них глубокой личной травмой: якобитское восстание 1745 года.

Во время этого восстания якобиты захватили Шотландию и их любимый город Эдинбург и едва не добились восстановления династии Стюартов, потерпев поражение лишь в кровавой битве при Каллодене. В проповедях после битвы Фергюсон и преподобный Хью Блэр, ещё один близкий друг Смита на протяжении всей жизни, почувствовали необходимость объяснить, каким образом Бог допустил, чтобы осознано злые люди, такие как католики-якобиты, почти одержали победу над истинной пресвитерианской церковью. Их ответ заключался в том, что католики-якобиты, хотя и преследовали сознательно злые цели, невольно исполняли более глубокий Божий замысел, а именно — вывести пресвитерианскую церковь из состояния апатии и утраты религиозного рвения.

Таким образом, злые люди могут сознательно стремиться к дурным целям, но бессознательно служить провиденциальным целям — непреднамеренным общественным последствиям человеческих действий, которые определённо не являются результатом человеческого замысла. Так, в своей проповеди перед Генеральной ассамблеей Церкви Шотландии 18 мая 1746 года, менее чем через месяц после Каллодена, Хью Блэр объяснял, что Бог увидел Шотландию, благословлённую «счастливым государственным устройством» и «чистой религией», но одновременно погружённую в религиозную апатию, «роскошь» и «разложение нравов». В результате Бог высвободил «гнев человеческий», то есть страсти дурных людей в лице якобитов, чтобы «исцелить все эти пороки». Выведенная из состояния апатии пресвитерианская церковь пережила возрождение. Поэтому Бог «заставляет необузданные страсти дурных людей тайным образом служить целям, которых они сами совершенно не видят»¹⁹. Из кажущегося зла рождается действительное благо. Вот вам и непреднамеренные последствия!

Неудивительно, что Гегель, внимательно изучавший социологические работы Фергюсона, развивавшие эту тему применительно к человеческим институтам, вдохновился на создание своей знаменитой концепции «хитрости Разума», согласно которой неизбежные и провиденциальные исторические силы постоянно направляют кажущееся или сознательное зло к осуществлению подлинного блага.

Возвращаясь к Мизесу, если рыночная экономика и общество являются результатом человеческого разума, то это означает, что для поддержания и развития рынка общество должно постоянно возобновлять своё согласие с ним, должно понимать и продолжать понимать важность laissez-faire и сохранения жизненно важной мировой ойкумены.

Как резюмирует позицию Мизеса Салерно:

«На любом этапе истории развивающаяся ойкумена представляет собой рациональный и сознательно желаемый результат интерсубъективного процесса, целью которого является смягчение проблемы редкости ресурсов. Она существует не как вещь сама по себе, а как комплекс социальных отношений, возникающий из общей направленности индивидуальных человеческих действий… Поскольку такие отношения исходят из воли людей, они должны ежедневно подтверждаться и воссоздаваться в человеческом мышлении и поведении».

Различия в эпистемологии привели Хайека и Мизеса к совершенно разным стратегиям сохранения и защиты свободной рыночной экономики. Для Хайека, рассматривающего людей как существ, действующих преимущественно неосознанно, и склонного к иррационализму, задача философа состоит в том, чтобы понять слабость человеческого разума и его незначительную роль в общественной жизни, а затем внушить интеллектуалам и широкой публике мудрость бездействия и доверия инстинктивной мудрости традиционных общественных правил, поскольку они являются «эволюционно сложившимися».

Мизес, напротив, понимая всеобъемлющую роль разума и целенаправленного действия в человеческой жизни, считает задачей философа и интеллектуала объяснять обществу мудрость и необходимость сохранения и расширения свободной рыночной ойкумены, а также важность следования своим «правильно понятым» интересам при поддержании этой ойкумены.

Тогда как Хайек считает спонтанный порядок и неосведомлённость людей о последствиях собственных действий естественным и даже благотворным явлением, Мизес понимает, что безразличие людей к благотворным последствиям свободной рыночной экономики представляет серьёзную угрозу для самого рынка и, в конечном счёте, для них самих. Краткосрочный и узко понимаемый личный интерес, который побуждает людей грабить рынок и подрывать его функционирование, является следствием их непонимания значения свободной рыночной экономики.

«Антисоциальное поведение, которое подрывает самые основы общественного сотрудничества… является результатом узости мышления, неспособного понять функционирование рыночной экономики и предвидеть конечные последствия собственных действий».²⁰

Следовательно, в отличие от Хайека, Мизес считает жизненно важным, чтобы общественный философ и экономист не только развивали науку и продвигали теоретические исследования, но и просвещали предпринимателей и широкую публику в вопросах экономики и в понимании жизненной важности сохранения свободной и ничем не стеснённой рыночной экономики.

Поэтому Салерно подводит итог взглядам Мизеса следующим образом:

«В той мере, в какой общественные нормы, политика и институты являются „неспроектированными“, не продуманными полностью и правильно заранее и не встроенными в логически последовательную идеологию, в той же мере дальнейшее существование общества становится проблематичным».²¹

Таким образом, для Мизеса, в отличие от Хайека, тот факт, что многие, если не большинство, последствий рыночной экономики и общества являются непреднамеренными, служит поводом для тревоги, а не для радости.
Чтобы сохранить эту экономику, а вместе с ней человеческое существование и цивилизацию, необходимо, чтобы экономисты, социальные философы и интеллектуалы распространяли знание об этих последствиях, делая их полностью рационально осознаваемыми и сознательно желаемыми для большинства людей.

Мизес понимал, что единственный способ полноценно и успешно просветить общество заключается в том, чтобы те, кто осознаёт жизненную важность рыночной экономики, как можно шире распространяли идеологию классического либерализма, того, что сегодня назвали бы либертарианством. Мизес рассматривал либеральный принцип — принцип мирной торговли и обмена — как великую идеологию, противостоящую «милитаристско-империалистическому принципу», «гегемонистскому принципу» принуждения и организованного грабежа.

Салерно цитирует слова Мизеса из книги «Социализм»:

«В либерализме человечество осознаёт силы, направляющие его развитие. Тьма, окутывавшая историю, рассеивается. Человек начинает понимать общественную жизнь и позволяет ей развиваться сознательно…»²²

Только глубоко укоренившаяся идеология позволяет людям преодолеть стремление к принудительно обеспечиваемым особым привилегиям и одновременно понять жизненную важность противодействия попыткам других групп добиться таких привилегий для себя. В частности, идеология классического либерализма предлагает выход из ловушки теории общественного выбора. Согласно этой теории, отдельные люди и потребители остаются «рационально неосведомлёнными» относительно каждой небольшой области своих экономических интересов, тогда как специальные группы, каждая из которых страстно заинтересована в собственном обогащении за счёт потребителя, неизбежно получают преимущество. Из этого делается вывод, что демократический процесс по своей природе безнадёжен.

Однако Мизес видел в демократическом процессе механизм распространения идеологии классического либерализма среди широкой публики — например, посредством политических партий. Не следует забывать, что до XX века политические партии в Соединённых Штатах и Западной Европе были носителями и распространителями чётко сформулированных идеологий. В XVII, XVIII и XIX веках идеалы классического либерализма часто находили своё выражение как в политических партиях, так и в массовых общественных движениях. Если ловушку теории общественного выбора удавалось преодолевать в прошлом, то нет никаких причин считать, что её нельзя преодолеть и в будущем.

Сторонники теории общественного выбора попадают в собственную ловушку, потому что считают идеологию чем-то неизменно незначительным и несущественным. Мизес, прекрасно знавший историю — в отличие от сторонников теории общественного выбора, — никогда бы не совершил такой ошибки. С другой стороны, Мизес также понимал, что первые классические либералы были чрезмерно оптимистичны, полагая, будто непрерывный общественный прогресс и расширение свободы являются неизбежными. Живя в XX веке и всю жизнь борясь против духа своей эпохи, Мизес едва ли мог впасть в подобную ошибку детерминистской самоуспокоенности относительно будущего. Напротив, Мизес осознавал, что человек свободен делать ошибочный выбор и может обречь себя на саморазрушение, предпочтя протекционизм, этатизм или коллективизм.

Поэтому Мизес не мог принять хайековскую стратегию «пирамиды», согласно которой следует сосредоточиться исключительно на теоретиках и спокойно ждать десятилетиями или даже столетиями, пока предполагаемая мудрость невмешательства в традиционные правила постепенно просочится вниз к массам. Мизес остро понимал, что времени на это нет; что широкая публика, особенно в демократическом обществе, должна постоянно осознавать жизненную важность сохранения рынка и катастрофические последствия этатизма, а также должна быть привлечена на сторону идеологии классического либерализма.²³

Теперь должно быть ясно, каким образом эпистемология и социальная философия Мизеса укрепляли его внутреннюю склонность к непреклонной борьбе за истину. На карту поставлены цивилизация и само существование человечества, а потому для их сохранения и развития одних лишь высокой теории и научных исследований недостаточно. Особенно в эпоху стремительно растущего этатизма классический либерал, сторонник свободного рынка, обязан вести борьбу на всех уровнях общества — в государственных структурах, среди широкой публики и в политических партиях.

Мизесу была чужда мысль о том, что просвещение общества или даже участие в политической деятельности каким-то образом недостойны теоретика и учёного. Для Мизеса не существовало искусственного разделения между теорией и практикой. Когда на кону стоит цивилизация и когда свобода имеет жизненно важное значение, не остаётся времени для подобной осторожности и уклончивости.

И хотя Мизес твёрдо придерживался мнения, что экономическая наука свободна от ценностных суждений и что ценности не являются объективными, он в то же время страстно посвятил себя идеологии — да, именно ценностям — классического либерализма, свободы, мира и свободных рынков. Поскольку, в отличие от обычного утилитаризма, его понимание общественных процессов подсказывало ему, что на карту поставлены человеческая жизнь и человеческое благополучие, он был готов сделать этот «необъективный» шаг и открыто встать на сторону человеческой жизни и высокого уровня жизни.

Мизес никогда не прятался за академические мантии и не отказывался участвовать в политических спорах под предлогом «ценностной нейтральности». Экономическая наука может быть свободной от ценностных суждений, но люди никогда не бывают таковыми, и Людвиг фон Мизес никогда не уклонялся от ответственности быть человеком.

Оригинал статьи

Перевод: Наталия Афончина

Редактор: Владимир Золоторев