В этом году США отмечали 250-ю годовщину принятия Декларации Независимости 4 июля 1776 года. Подкованные читатели знают, что основной автор документа — Томас Джефферсон — в вопросах прав, роли правительства и согласия заимствовал концепции и язык у Джона Локка.
В критике британского правительства и обосновании независимости, Джефферсон опирался на локковскую теорию общественного договора, чтобы показать, что легитимное правительство основано на согласии и имеет ограниченную власть.
В самом известном фрагменте в начале Декларации говорится:
«Мы считаем самоочевидными следующие истины: все люди созданы равными и наделены своим Творцом некоторыми неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся Жизнь, Свобода и стремление к Счастью. Для обеспечения этих прав среди людей учреждаются правительства, получающие свои справедливые полномочия из согласия управляемых. И если какая-либо форма правительства становится разрушительной для этих целей, народ имеет право изменить или упразднить её и учредить новое правительство, основывая его на таких принципах и организуя его власть в такой форме, которые, по мнению народа, наилучшим образом обеспечат его безопасность и счастье».
Хотя Декларация независимости не была полностью последовательной во всех отношениях, в качестве акта сецессии можно понимать как один из самых ранних крупных вызовов централизованной суверенной власти в рамках формирующейся системы национальных государств.
Хотя она создала новые государства, а не уничтожила саму государственную власть, она децентрализовала и наложила ограничения на британский имперский суверенитет через апелляцию к самоуправлению и национальному самоопределению.
К чести Джона Локка и Томаса Джефферсона, они оба признавали существование дополитических естественных прав, утверждали, что единственная легитимная роль правительства состоит в защите этих прав, и что права остаются правами, а преступления остаются преступлениями независимо от того, является ли субъект частным лицом или государственной элитой.
В своём Втором трактате о правлении Локк писал:
«…там, где существует возможность обратиться к закону и действующим судьям, но нельзя получить защиту вследствие явного извращения правосудия и откровенного искажения законов ради оправдания насилия и вреда, причиняемого отдельными людьми или группами людей, — там трудно представить что-либо иное, кроме состояния войны; ибо где бы ни применялось насилие и ни причинялся вред, даже если это совершается руками тех, кто назначен отправлять правосудие, это всё равно остаётся насилием и вредом, как бы это ни прикрывалось именем, предлогами или формами закона; тогда как цель закона состоит в защите и восстановлении справедливости для невиновных посредством беспристрастного применения его ко всем, кто ему подчинён…»
В этом отрывке Джон Локк фактически представил либертарианскую, негосударственную форму гражданского управления.
Если бы правительство уважало самопринадлежность и частную собственность и представляло собой немонополистическую добровольную организацию для коллективной самообороны, поддержания общественного порядка и наказания преступников, действующую на основе договора, соглашения или ковенанта, допускающую свободный вход и выход и финансируемую взносами, то это было бы управление без государства.
Однако практически и исторически правительства никогда не ограничивали себя подобной легитимной деятельностью, особенно современные национальные государства.
К сожалению, теории государства как Джона Локка так и Томаса Джефферсона не были полностью последовательными и содержали гоббсовское ядро — так называемую теорию общественного договора.
Теория общественного договора
Теория общественного договора первоначально использовалась для критики произвола государственной власти, однако по иронии судьбы она стала основой легитимности современного национального государства.
Томас Гоббс, Джон Локк и Жан-Жак Руссо создали весьма отличающиеся теории общественного договора, которые сформировали и продолжают формировать современную западную политическую мысль.
Этот подход возник в рамках Эпохи Просвещения, бросившей вызов традиционным центрам власти, включая государство. Теории общественного договора пытались согласовать государство с разумом, этикой и человеческой волей. Теория общественного договора первоначально возникла отчасти как ответ на теории божественного права королей и абсолютистские притязания на власть. Мыслители стремились обосновать политическую власть человеческим соглашением, а не божественным предписанием. Однако парадоксальным образом эта попытка очеловечить и ограничить власть в итоге обеспечила ещё более прочные основания для государственной власти. Теория общественного договора превратилась из ограничения государства в его оправдание, она затуманила подлинную природу и историю государства.
Теории государства, основанные на общественном договоре, скрывают истинную природу и происхождение государства. Они содержат концептуальный анахронизм, когда современная теория государственной власти ретроспективно проецируется в прошлое на ситуации, где подобного понятия ещё не существовало.
Конечным результатом стало то, что вместо того, чтобы бросать вызов власти государства и ограничивать её, теории общественного договора предоставили государству апологетику, в рамках которой государство выступает как незаменимая основа общества.
Эти теории общественного договора имеют несколько общих ключевых черт:
- критика произвольной власти;
- замена божественной легитимности человеческим согласием;
- превращение «согласия» в оправдание политического обязательства;
- последующая сакрализация государства как воплощения самого общества.
Таким образом, теория общественного договора является скорее постфактум-рационализацией уже существующей государственной власти, чем подлинным философским основанием политической власти.
Теория общественного договора и аргументы согласия: как принуждение представляется добровольным
Внутреннее противоречие теорий общественного договора состоит в попытке сделать принуждение совместимым с индивидуальной свободой и согласием.
В результате современное государство может, опираясь на теорию общественного договора, утверждать, что несмотря на любые возражения оно легитимно и что вы на самом деле согласны.
В теории общественного договора Томаса Гоббса вся власть государства происходит из первоначального соглашения, посредством которого люди создали государство и уполномочили суверена действовать от их имени. Это имеет решающее значение для легитимации действий государства.
С точки зрения Гоббса, все действия государственной элиты являются не только санкционированными и легитимными, но и основанными на согласии.
«Из этого учреждения государства проистекают все права и полномочия того лица или тех лиц, которым верховная власть была передана по согласию собравшегося народа».
Согласно аргументации Гоббса, поскольку государство было создано с согласия подданных и представляет их, действия государства являются действиями самих подданных.
«…тот, кто жалуется на вред, причинённый ему его сувереном, жалуется на то, автором чего является он сам; и потому он не должен обвинять никого, кроме самого себя; и даже самого себя он не может обвинять в несправедливости, поскольку причинить несправедливость самому себе невозможно. Верно, что обладающие суверенной властью могут совершать беззаконие; но не несправедливость или вред в собственном смысле этих слов».
К сожалению, теория государства Джона Локка — хотя и гораздо сильнее склонялась в сторону свободы, чем теория Томаса Гоббса, — также не была полностью последовательной, и эта непоследовательность была в пользу государства.
Хотя Локк отстаивал легитимность договора и согласия, когда речь заходила о государстве, он утверждал, что правительство получает свою легитимность через молчаливое или предполагаемое согласие народа.
Локк также утверждал, что любой человек, обладающий собственностью или пользующийся государственными услугами (например, безопасностью, государственными дорогами и т.п.) на определённой территории, тем самым молчаливо соглашается с данным правительством и его политикой — даже если он никогда прямо не выражал согласия и даже если он возражает. Затем — из-за соображений удобства— согласие большинства начинает рассматриваться как согласие всех. Это помещает политическую власть в руки большего числа людей.
Однако в действительности это помещает политическую власть в руки «большинства», которое численно может быть меньшинством — большинства среди тех, кто был уполномочен и принял участие в конкретном голосовании, причём голосовавших по ограниченному набору вариантов, предоставленных государством.
Как только согласие становится гипотетическим, ретроспективным, наследуемым или молчаливым, теория общественного договора начинает функционировать уже не как ограничение власти, а как легитимирующий миф.
То, что первоначально выглядело как попытка ограничить и легитимировать политическую власть через принцип согласия, в конечном итоге превратилось в одно из наиболее мощных оправданий расширяющейся государственной власти. Этот поворот представляет собой одно из наиболее значительных явлений современной политической мысли.
Теория общественного договора не устраняет принуждение — она лишь создаёт философскую оболочку, благодаря которой принуждение начинает выглядеть основанным на согласии. Как только мы принимаем идею о том, что все мы «согласились» с властью государства, становится трудно провести какую-либо принципиальную границу тому, что государство вправе делать во имя общего блага или общей воли. В конце концов, если мы согласились быть управляемыми, разве это не означает, что мы согласились и со всем тем, что производит демократический процесс?
От революционного инструмента к консервативному бастиону
Теория общественного договора сыграла революционную роль в основании США, предоставив интеллектуальные аргументы против британского правления. Колонисты могли использовать аргументы Джона Локка о естественных правах, свободе, роли правительства и согласии против британского правительства.
Как уже упоминалось, Декларация Независимости и её аргумент в пользу права на сецессию — вместо попытки «изменить» или «упразднить» существующее правительство — представляла собой серьёзный вызов государству гоббсовского типа в рамках формирующейся системы национальных государств. Теперь государство могло быть ограничено посредством децентрализации и самоопределения.
Масштабы современного американского государства поднимают важный вопрос: как США превратились из одного из самых децентрализованных и ограниченных правительств конца XVIII века в, возможно, самое могущественное государство современной истории, обладающее беспрецедентным глобальным военным и финансовым влиянием? Иными словами, почему США выглядят как странная смесь теорий Томаса Гоббса и Джона Локка?
Мюррей Ротбард в своей книге Conceived in Liberty — особенно в пятом томе, посвящённом Конституции, — пытается частично ответить на этот вопрос. Его дополняет Птрик Ньюман в книге Cronyism — особенно в третьей главе.
Американские колонии ведя войну за независимость в рамках этатистской парадигмы и действуя через Континентальный конгресс реагировали на условия, сложившиеся во время войны и после неё таким образом, что это привело к большей централизации.
Кроме того, на всём протяжении этого процесса существовали влиятельные голоса, призывавшие к большей централизации ради победы в войне и к большей централизации ради преодоления послевоенных проблем. В конечном итоге это привело к огромному шагу в сторону централизации, который теперь представляется как общественный договор для ограничения национальной власти — к Филадельфийскому Конвенту и Конституции.
Короче говоря, как только возникло новое американское национальное государство, та же самая теория, которая оправдывала независимость, превратилась в инструмент предотвращения вызовов новому порядку.
Теперь новое национальное правительство якобы обладало «согласием управляемых», потому что Конституция в конечном итоге была ратифицирована большинством делегатов на конвентах штатов — которые в действительности представляли собой крошечные меньшинства от общего населения.
(Например, на ратификационном конвенте в Вирджинии в 1788 году 89 делегатов проголосовали за ратификацию против 79, тем самым, по сути, согласившись с Конституцией от имени всей Вирджинии и на все времена.)
Согласно Конституции, американцы могли облагаться налогами новым национальным правительством, но теперь это считалось легитимным, поскольку происходило «при наличии представительства».
Менее чем через 80 лет Гражданская война подавила попытку сецессии со стороны многих из тех же штатов, которые когда-то отделились от Великобритании, причём Линкольн использовал Декларацию о независимости как оправдание своих действий.
Государство, якобы основанное на свободе, согласии и общественном договоре, смогло отказаться от всего этого во имя свободы и демократии:
«…чтобы правительство народа, избранное народом и для народа, не исчезло с лица земли».
Поскольку «Народ» якобы согласился вступить в Союз через большинство голосов на ратификационных конвентах 1788–1790 годов, последующие попытки сецессии стали рассматриваться как нелегитимное отрицание согласия, а не как отзыв ранее данного согласия. В Америке теория общественного договора эволюционировала от критики государственной власти к её апологетике.
Заключение
В книге For a New Liberty Murray Rothbard писал:
«…на протяжении всей западной истории интеллектуалы формулировали теории, предназначенные для ограничения и сдерживания государственной власти, однако каждое государство сумело использовать собственных интеллектуалов, чтобы перевернуть эти идеи и превратить их в новые оправдания дальнейшего расширения собственной власти».
Трагедия теории общественного договора заключается в том, что, пытаясь сделать государство совместимым с человеческой свободой, она в итоге сделала человеческую свободу, права и согласие зависимыми от государства. Вместо ограничения власти она предоставила власти наиболее изощрённое оправдание. Вместо защиты индивидуальных прав она подчинила их коллективным решениям, принимаемым через политические процессы.
Вместо апелляции к Богу как источнику легитимности власти, как это было в теории божественного права королей, теория общественного договора сделала каждого гражданина соавтором собственного подчинения.
Перевод: Наталия Афончина
Редактор: Владимир Золоторев