Взгляните на приведённые ниже утверждения. Вызывают ли какие-нибудь из них отклик? Злят ли они вас? Возможно, некоторые из них даже не заслуживают ответа?

  • Если системный расизм вообще существует, то он действует против так называемых привилегированных групп.

  • Аборт — это убийство, точка.

  • Святость человеческой жизни — выдуманная концепция.

  • Евреи имеют библейское право на Израиль.

  • Гитлер в чём-то был прав.

  • Мужественность по своей природе токсична.

  • Если бы миром управляли женщины, мы до сих пор жили бы в травяных хижинах.

  • Колонизаторы должны вернуть землю, которую они украли.

  • Коренным народам нужно смириться с тем, что они были завоёваны.

  • Предоставление секса — это обязанность в браке.

  • Любое сексуальное принуждение является изнасилованием.

Я не могу точно сказать, как бы я ответила человеку, который защищает Гитлера, но я знаю, чего бы точно не сделала: не стала бы преследовать его в социальных сетях, связываться с его работодателем, чтобы попытаться добиться его увольнения, или обращаться к своему представителю во власти с просьбой помочь криминализировать подобные высказывания.

Делает ли это меня абсолютной сторонницей свободы слова? Не совсем. Как и Роберт Дженсен, почётный профессор Университета Остина и плодовитый блогер, я подозреваю, что большинство людей, называющих себя сторонниками абсолютной свободы слова, на самом деле не имеют в виду именно это. Они бы не допустили высказываний вроде: «Давайте пойдём и убьём сегодня нескольких немцев. Вот, возьми пистолет». Вместо этого, как пишет Дженсен, они готовы «устанавливать высокий стандарт при оценке любых ограничений свободы слова»,. «В сложных случаях, где сталкиваются конкурирующие ценности, они будут по умолчанию отдавать предпочтение максимально возможному пространству для высказывания».

Иными словами, это максималисты свободы слова. Более современная и более тонкая версия абсолютизма: максималистская позиция придаёт свободе слова особый статус и возлагает бремя доказательства на тех, кто хочет её ограничить. Принимая некоторые ограничения по времени, месту и форме, максимализм свободы слова по умолчанию защищает свободу содержания. Он соответствует тесту, разработанному судьями Верховного суда США Хьюго Блэком и Уильямом О. Дугласом, согласно которому государство должно ограничивать речь только в тех случаях, когда она напрямую связана с призывами к незаконным действиям. «Пойдём убьём нескольких немцев»? Недопустимо. «Хороший немец — мёртвый немец»? Допустимо.

Некоторые обозреватели считают такую позицию ошибочной. В статье 2025 года в журнале Dispatch под названием «Не слишком ли священна свобода слова?» выражается сожаление по поводу того, что Америка скатилась в эпоху «сверхмаксимализма свободы слова», в которой «не только речь должна преобладать над другими формами регулирования, но и почти всё рано или поздно описывается и защищается как речь».

В эссе журнала New Statesman об Илоне Маске, написанном за несколько месяцев до того, как он приобрёл Twitter (ныне X), осуждается «максималистское понимание свободы слова Маском, которое обычно разделяют подростки и либертарианцы-мужчины в начале своих двадцатых, прежде чем осознают его ограничения и перерастают его». Подразумевается следующее: максимализм свободы слова — это несерьёзная остановка на пути к более зрелому мышлению. Только переполненные тестостероном молодые люди, опьянённые первым вкусом свободы, могли бы дольше минуты придерживаться столь наивной позиции.

Я — женщина и мне 69 лет и я не согласна с этим. Я пришла к своей страсти к свободе слова в первые месяцы пандемии Covid-19, когда давление, требующее конформизма как в словах, так и в действиях, достигло такой силы, какой я прежде никогда не видела. Любые сомнения по поводу запутанных правил локдауна вызывали ответы вроде «моральный дегенерат» или «трампист-идиот». (Поверьте, я знаю, о чём говорю.)

Неожиданно пробудившись к осознанию принципов свободы слова, я начала читать Джона Стюарта Милля и Жана-Поля Сартра и писать эссе о свободе выражения мнений в эпоху Covid. Одно привело к другому, и в 2025 году недавно созданный Free Speech Union of Canada включил меня в свой организационный комитет. То, что объединяло большинство из нас в этой группе — помимо пигментных пятен и морщин на лице, — была максималистская позиция по вопросу свободы слова. Возможно, мы все просто незрелые. А может быть, мы прожили достаточно долго, чтобы точно понимать, что именно мы теряем, когда свобода слова исчезает.

Но, но — а как же язык ненависти? Максимализм свободы слова утверждает, что невозможно регулировать по своей природе субъективное понятие. Как отмечают Грег Лукьянофф и Рики Шлотт в книге The Cancelling of the American Mind, «как только вы начинаете вводить законодательство на основе такого расплывчатого и субъективного понятия, как оскорбление, вы открываете шлюзы для бесконечных претензий со стороны каждой группы и каждого человека, заявляющих, что их оскорбили». Этот аргумент, возможно, объясняет, почему предлагаемый в Канаде законопроект C9 — Combatting Hate Act — по-прежнему застрял после длительных парламентских дебатов.

Фраза «Вы не можете изменить пол» — это язык ненависти или просто мнение? А выражение «У тебя большая чёрная задница» — это оскорбление? Очевидно, всё зависит от того, кто это говорит, как это говорится и кто это слышит. Один человек может отреагировать на комментарий о большой заднице мгновенным возмущением, тогда как другой просто пожмёт плечами. Сказанное нежно любимому человеку, такое утверждение может вызвать громкий смех. Оскорбление — в глазах того, кто его воспринимает.

Показательный пример: в 2017 году Патентное и торговое ведомство США отказалось зарегистрировать название «The Slants» (азиатская рок-группа) из-за его уничижительных или «ненавистнических» коннотаций. Лидер группы подал в суд, и Верховный суд в итоге согласился, что «оскорбление — это особая точка зрения», а закон, ограничивающий выражение мнений на основании точки зрения, нарушает Первую поправку.

И вот в чём дело: когда вы принимаете разнообразие точек зрения как идеал, вы начинаете меньше оскорбляться. Вы можете глубоко не соглашаться с каким-то утверждением, но оно не вызывает у вас вспышки возмущения. Кто-то может сказать вам, что небо зелёное, что женщины не способны к логическому мышлению или что Гитлер был в чём-то прав — и вы просто позволяете этим словам отскочить от вашего эмоционального центра. Это освобождающая привычка мышления.

А если вы всё-таки обиделись? Ну и что. Вы переживёте. Во время недавней поездки на автобусе из Уистлера в Ванкувер мой сосед по сиденью, врач, решил поделиться со мной своими откровенными взглядами на женщин: они плохие лидеры, у них нет способностей к высшей математике, они не понимают грубых шуток, они ответственны за культуру отмены, и обществу было бы лучше, если бы они оставались дома. Я выжила. Я не получила психологической травмы.

Честно говоря, мне даже понравился наш разговор. Он слушал столько же, сколько говорил. Я даже нашла несколько зёрен смысла в его аргументах, и, возможно, некоторые из моих ответов заставили его задуматься. А ведь именно в этом и состоит смысл, не так ли? Люди самых разных взглядов бросают вызов друг другу и учатся друг у друга.

И здесь я должна сделать паузу, чтобы выразить разочарование в собственном поле. Я обнаружила, что женщины ценят свободу слова меньше, чем мужчины, и исследования подтверждают моё наблюдение. В одном опросе 71 процент мужчин сказали, что отдают приоритет свободе слова над социальной сплочённостью, тогда как 59 процентов женщин придерживались противоположной позиции. Статья, сообщавшая об этом исследовании, утверждала, что «на протяжении десятилетий, в разных темах и исследованиях женщины проявляют большую склонность к цензуре, чем мужчины». Увы.

Даже имея полный карт-бланш на выражение своих мыслей, нам, людям, невероятно трудно обнажить то, что мы действительно думаем. Самоцензура буквально встроена в нашу ДНК. Максимализм свободы слова служит противовесом этой силе. Он позволяет нам — пусть даже робко — приподняться над тяжёлым свинцовым покрывалом социального конформизма, которым нас накрывают поучающие моралисты. Раскрывая небольшие части своего подлинного «я», мы освещаем великолепные противоречия человеческой природы — благо, которое служит не только сердитым молодым мужчинам, но и женщинам с возрастными пятнами и всем остальным.

Тем, кто обеспокоен опасностями того, что люди начнут говорить более свободно, я предлагаю ободряющую максиму Лукьяноффа: «Вы не становитесь безопаснее от того, что знаете меньше о том, что люди на самом деле думают».

Оригинал статьи

Перевод: Наталия Афончина

Редактор: Владимир Золоторев