Можно было бы предположить, что на эти вопросы есть очевидные ответы. На деле же ответ ускользает — его нелегко найти даже тем, кто является частью системы.
Трамп убедился в этом во время своего первого срока. Он, естественно, предполагал, что президент контролирует, по крайней мере, исполнительную ветвь власти. Однако выяснилось, что ведомства действуют сообща со СМИ, чтобы подрывать его власть шаг за шагом. После четырёхлетнего перерыва он вернулся с решимостью действительно быть президентом.
Сказать проще, чем сделать. Назначенцы на уровне кабинета министров нередко в частных разговорах жалуются на непреодолимую бюрократию, использующую всё институциональное знание. Часто они ощущают себя просто манекенами. Трамп — необычный президент, поскольку он пытается взять контроль в свои руки. Большинство же довольствуются привилегиями должности и славой, которая с этим связана.
Так или иначе, любой, кто поднимается на вершину государственной структуры, обнаруживает, что она совсем не такая, как описана в учебниках.
Платон представлял государство как нечто органически связанное с жизнью, отражающее структуру человеческой души. Полис делился на правителей (философов-царей), стражей (воинов) и производителей (ремесленников). Государство существует для достижения справедливости, где каждый класс выполняет свою роль в гармонии.
Аристотель предложил более реалистичный взгляд. Государство органично, но не одушевлено. Его функция — способствовать благополучию всех через законы и образование, уравновешивая интересы разных классов. Аристотель выступал за смешанную форму правления, чтобы избежать тирании и сохранить стабильность.
С наступлением эпохи Просвещения западные теории государства развивались параллельно с технологическим и экономическим прогрессом. Томас Гоббс считал государство необходимым для предотвращения гражданской войны между фракциями. Без него жизнь была бы одинокой, грязной, жестокой и короткой. Он писал это в разгар английской гражданской войны.
Джон Локк во «Втором трактате о правлении» также считал государство необходимым, но в строго ограниченных количествах. Его задача — защищать собственность и основные права. Его можно и нужно свергать в случае тирании. Этот вопрос был для него личным: он сам пострадал от войны, революции и цензуры.
Локк фактически создал шаблон, на котором позже основывалась Декларация независимости. В ней отражена идея государства как «необходимого зла» — точка зрения, в целом разделяемая отцами-основателями США.
Вскоре после этого появилась гегелевская концепция, унаследованная от Платона. Гегель обожествил государство, считая его «Богом на Земле», социальной силой, формирующей историю под знамёнами неизбежной победы праведных. Эту точку зрения подхватили как справа (национал-социализм), так и слева (интернационал-социализм), наполнив идеи о государстве ореолом исторической неизбежности.
Вся эта органическая риторика показалась радикальным мыслителям безнадёжно наивной. Франц Оппенгеймер утверждал, что государство — это захватническая сила, всегда чуждая обществу и нежелательная, экзогенная структура.
Эту точку зрения развивали Альберт Джей Нок и позже Мюррей Ротбард. Оба считали государство по своей сути эксплуататорским. Решение было простым: избавиться от него раз и навсегда — но не по-марксистски. Результатом отсутствия государства будет не утопия, а скорее то, о чём писал Локк: хорошо функционирующее и мирное общество, основанное на собственности и добровольном сотрудничестве.
Глубоко информированный исторический взгляд на государство предложил Бертран де Жувенель. По его мнению, государство возникает из самой ткани общества, когда естественные элиты получают доверие народа в деле разрешения конфликтов. Эти элиты становятся арбитрами и культурными авторитетами, постепенно получая монополию на легитимное применение насилия. Эту точку зрения поддерживали Эрик фон Кюнелт-Ледин, Ханс-Херман Хоппе и в наше время — Аурон МакИнтайр. У каждого из них есть свои особенности, но все они сходятся в одном: государство — продукт элит, с их добрыми и злыми намерениями.
По этой теме, разумеется, существует обширная литература. Каждая идеология предлагает свою теорию того, чем является государство и каким оно должно быть. Точка зрения, которая, как мне кажется, наиболее близка к моей собственной интуиции относительно того, как функционировало государство в прошлом столетии, принадлежит Габриэлю Колко и изложена в его истории Прогрессивной эпохи.
С его точки зрения, движущей силой государственной политики являются не просто элиты вообще, а прежде всего индустриальные элиты. Изучая историю современного индустриализма, он обнаружил, что доминирующие отрасли стоят в центре каждого ведомства. Закон о безопасности продуктов питания и лекарств 1906 года был создан по инициативе индустрии, стремившейся к партнерству с властью для удушения рыночной конкуренции. Федеральная резервная система — это картель банков. Министерство торговли также является продуктом индустриальной организации, как и Министерство труда.
Все эти институты воплощают то, что Джеймс Бернхэм назвал «управленческой революцией». Ее суть заключается в том, что индустриальные элиты превозносят свои научные знания и организационные способности, которые они считают превосходящими хаос естественного общества и рынков. Дайте меритократам власть и ресурсы — и они, по их убеждению, справятся с задачей рационализации экономической жизни и социально-культурной организации гораздо лучше, чем сами люди. В этой традиции писали также Ч. Райт Миллс, Филип Х. Берч, Дж. Уильям Домхофф и Кэрролл Куигли.
Из этой литературы вырисовывается образ государства, которое мы унаследовали в наше время. По сути, ни один ныне живущий человек не видел иного. При всех лозунгах демократии и свободы, государство в его реальном виде представляет собой стремящийся к доминированию картель ведущих индустриальных интересов во всех секторах, постоянно участвующих в заговорах против свободного и конкурентного рынка. Обычно мы не думаем о государстве именно так, но, похоже, это самое реалистичное описание того, чем оно является и что оно делает.
Возьмем FDA. Его движущей силой является индустрия, которая оплачивает примерно половину его бюджета и совместно с самой индустрией, а также с родственными и надзорными структурами — NIH, CDC и HHS — владеет правами на интеллектуальную собственность. Фармацевтическая отрасль оказывает колоссальное влияние на работу этих агентств, поэтому Роберт Ф. Кеннеди-младший, заклятый враг фармы, сталкивается с огромными трудностями при попытках управлять ими и изменить их приоритеты. Это не должно удивлять, поскольку именно таково было их изначальное предназначение: индустрия искала легитимность и защиту от капризов потребительского суверенитета.
Та же драма сопровождает все попытки реформировать Федеральную резервную систему (банки), Министерство сельского хозяйства (агробизнес), Министерство жилищного строительства и городского развития (девелоперов), Министерство образования (профсоюзы учителей), Министерство транспорта (железные дороги и автопром), Министерство обороны и войны (производителей вооружений). Куда ни посмотришь сегодня в Вашингтоне, везде видна рука могущественных индустриальных игроков. Так обстоят дела и в большинстве стран мира.
Это индустриальное государство имеет по меньшей мере три уровня. Глубинный уровень состоит из разведывательных агентств и их бенефициаров и партнеров в индустрии. АНБ и ЦРУ передают на аутсорсинг большую часть своей деятельности частным цифровым компаниям, получая засекреченные результаты. Есть розничный (или поверхностный) уровень, на котором регулируемые отрасли исполняют волю захваченных агентств; именно поэтому CVS убрала терапевтические препараты с полок в пользу модифицированных мРНК-инъекций и именно поэтому медицинский истеблишмент с таким энтузиазмом поддержал ковидный ответ. И есть средний уровень — сами агентства, которые организовали все эти перераспределения.
Если таково государство в наше время, то что было в прошлом? Применима ли эта модель? Возможно, если рассматривать Церковь как индустрию, мы увидим те же силы в действии в Средние века. Если считать военные структуры индустриями, то по-новому увидим и то, что двигало государствами Древнего Рима и Афин.
Как этот осязаемый и несколько мрачный взгляд на происхождение и функционирование государства соотносится со старыми теориями? Он опровергает идеализм Платона и Гегеля, привносит реализм Гоббса и Локка, придает конкретность Марксу и Ротбарду и наполняет плотью кости теорий де Жувенеля и Хоппе.
Насколько можно судить, это наиболее точное описание реальности современного этатизма. И это еще раз подчеркивает колоссальную сложность задач для любых временных управленцев, которые заявляют о намерении «осушить болото», устранить захват агентств или иным образом обуздать коррупцию. Проблема в том, что весь государственный аппарат и есть это болото. Захват — его сущность. Коррупция встроена в саму работу государства.
Это вовсе не означает, что попытки реформы не стоят усилий. Но крайне важно понимать: ни один механизм государства не создан с расчётом на приспособление к реформаторам или на отклик на демократическое давление. Вся инерция направлена в противоположную сторону. То, что мы уже наблюдали во втором пришествии Трампа — даже с учётом ограниченных успехов — является скорее аномалией. Чтобы продвинуться дальше, потребуется чудо. Но это возможно.
Один из самых мудрых тезисов в истории политической мысли принадлежит Дэвиду Юму. По его мнению, решающую роль во всяком осуществлении власти играет общественное мнение. Когда меняется умонастроение общества, государство не может не подстроиться.
Ничто не кажется более удивительным для тех, кто с философской точки зрения размышляет о человеческих делах, чем лёгкость, с которой многие управляются немногими; и та безропотная покорность, с которой люди отказываются от собственных взглядов и страстей в пользу взглядов и страстей своих правителей. Когда мы пытаемся выяснить, как достигается это чудо, мы обнаружим, что, поскольку сила всегда на стороне управляемых, у правителей нет ничего, кроме мнения, что поддерживало бы их власть. Следовательно, именно на мнении зиждется всякая власть — и этот принцип в равной степени применим как к самым деспотичным и милитаризованным режимам, так и к самым свободным и демократическим.
Изменить общественное мнение — вот главная задача.
Перевод: Наталия Афончина
< Редактор: Владимир Золоторев