Конечные основания экономической науки. Эссе о методе (продолжение)

I. Человеческий разум

1. Логическая структура человеческого разума

Человек занимает на Земле особое положение, которое отличает его от всех других сущностей, составляющих нашу планету, и возвышает его над ними. В то время как все остальные вещи, одушевлённые или неодушевлённые, ведут себя в соответствии с регулярными закономерностями, один лишь человек, по-видимому, обладает — в определённых пределах — некоторой долей свободы. Человек размышляет об условиях собственного существования и окружающей его среды, представляет себе положение дел, которое, как он полагает, устраивало бы его лучше существующего, и посредством целенаправленного поведения стремится заменить менее желательное состояние, которое существовало бы, если бы он не вмешивался, более желательным.

В бесконечном пространстве того, что называют вселенной или природой, существует небольшая область, в которой сознательное поведение человека способно влиять на ход событий.

Именно этот факт побуждает человека проводить различие между внешним миром, подчинённым неумолимой и непреодолимой необходимости, и своей человеческой способностью мыслить, познавать и действовать. Разум противопоставляется материи, воля — импульсам, инстинктам и физиологическим процессам. Полностью осознавая тот факт, что его собственное тело подчинено тем же силам, которые определяют все остальные вещи, человек приписывает свою способность мыслить, желать и действовать невидимому и неосязаемому фактору, который он называет своим разумом.

На ранних этапах истории человечества предпринимались попытки приписать такую способность мыслить и целенаправленно стремиться к избранным целям многим или даже всем сущностям, не являющимся людьми. Позднее люди обнаружили, что бесполезно обращаться с сущностями, не являющимися людьми, так, словно они наделены чем-то аналогичным человеческому разуму. Затем возникла противоположная тенденция. Люди пытались свести психические явления к действию факторов, не являющихся специфически человеческими. Наиболее радикальное выражение этой доктрины можно найти в знаменитом изречении Джона Локка, согласно которому разум представляет собой чистый лист бумаги, на котором внешний мир пишет свою собственную историю.

Новая эпистемология рационализма была направлена на опровержение этого всеохватывающего эмпиризма. Лейбниц добавил к положению о том, что в разуме нет ничего, чего прежде не было бы в чувствах, оговорку: кроме самого разума. Кант, пробуждённый Юмом от своей «догматической дремоты»,¹ поставил рационалистическую доктрину на новую основу. Опыт, учил он, предоставляет лишь сырой материал, из которого разум формирует то, что называется знанием. Всякое знание обусловлено категориями, которые предшествуют любым данным опыта как во времени, так и логически. Категории являются a priori; они представляют собой интеллектуальное оснащение индивида, позволяющее ему мыслить и — можем мы добавить — действовать. Поскольку всякое рассуждение предполагает априорные категории, тщетно пытаться доказать или опровергнуть их.

Эмпиристская реакция против априоризма сосредоточена вокруг ошибочного истолкования неевклидовых геометрий — важнейшего вклада XIX века в математику. Она подчёркивает произвольный характер аксиом и посылок и тавтологический характер дедуктивного рассуждения. Дедукция, утверждает она, не может ничего добавить к нашему знанию реальности. Она лишь делает явным то, что уже неявно содержалось в посылках. Поскольку эти посылки являются всего лишь продуктами разума и не выведены из опыта, то и то, что выводится из них, не может ничего утверждать о состоянии вселенной. То, что предлагают логика, математика и другие априористские дедуктивные теории, в лучшем случае представляет собой удобные или полезные инструменты для научной деятельности. Одна из задач, стоящих перед учёным, состоит в том, чтобы выбрать для своей работы из множества различных существующих систем логики, геометрии и алгебры ту систему, которая наиболее удобна для его конкретной цели. ²Аксиомы, из которых исходит дедуктивная система, выбираются произвольно. Они ничего не говорят нам о реальности. Не существует никаких первопринципов, a priori данных человеческому разуму.³ Такова доктрина знаменитого «Венского кружка» и других современных школ радикального эмпиризма и логического позитивизма.

Чтобы исследовать эту философию, обратимся к конфликту между евклидовой геометрией и неевклидовыми геометриями, который и породил эти споры. Неоспоримым фактом является то, что техническое проектирование, руководствующееся евклидовой системой, приводило к результатам, которых следовало ожидать в соответствии с выводами, полученными из этой системы. Здания не рушатся, а машины работают так, как ожидалось. Практикующий инженер не может отрицать, что эта геометрия помогала ему в его попытках повлиять на ход событий реального внешнего мира и направить их к целям, которых он хотел достичь. Он должен заключить, что эта геометрия, хотя она и основана на определённых априорных идеях, утверждает нечто о реальности и природе. Прагматист не может не признать, что евклидова геометрия работает таким же образом, каким работает всё апостериорное знание, предоставляемое экспериментальными естественными науками. Помимо того факта, что сама постановка лабораторных экспериментов уже предполагает и подразумевает действительность евклидовой системы, мы не должны забывать, что тот факт, что мост Джорджа Вашингтона через реку Гудзон и многие тысячи других мостов оказывают те услуги, которые их создатели хотели от них получить, подтверждает практическую истинность не только применяемых положений физики, химии и металлургии, но в не меньшей степени и положений геометрии Евклида. Это означает, что аксиомы, из которых исходит Евклид, говорят нам нечто о внешнем мире, что нашему разуму должно представляться не менее «истинным», чем положения экспериментальных естественных наук.

Критики априоризма ссылаются на тот факт, что для рассмотрения некоторых проблем обращение к одной из неевклидовых геометрий представляется более удобным, чем обращение к евклидовой системе. Твёрдые тела и световые лучи в окружающем нас пространстве, говорит Райхенбах, ведут себя в соответствии с законами Евклида. Но это, добавляет он, всего лишь «счастливый эмпирический факт». За пределами окружающего нас пространства физический мир ведёт себя в соответствии с другими геометриями.⁴ Нет необходимости спорить по этому поводу. Ведь эти другие геометрии также исходят из априорных аксиом, а не из экспериментальных фактов. Чего панэмпиристы не способны объяснить, так это каким образом дедуктивная теория, исходящая из предположительно произвольных постулатов, оказывает ценные, даже незаменимые услуги в попытках правильно описывать условия внешнего мира и успешно иметь с ними дело.

Счастливый эмпирический факт, на который ссылается Райхенбах, состоит в том, что человеческий разум обладает способностью разрабатывать теории, которые, хотя и являются априорными, служат инструментом в попытках построить любую апостериорную систему знания. Хотя логика, математика и праксеология не выводятся из опыта, они не создаются произвольно, а навязываются нам миром, в котором мы живём и действуем и который хотим изучать. ⁵Они не пусты, не бессодержательны и не сводятся лишь к словам. Они представляют собой — для человека — наиболее общие законы вселенной, и без них никакое знание не было бы доступно человеку.

Априорные категории — это то интеллектуальное оснащение, которое позволяет человеку достигать всего специфически человеческого и отличает его от всех других существ. Их анализ — это анализ человеческого положения, той роли, которую человек играет во вселенной. Они являются той силой, которая позволяет человеку создавать и производить всё то, что называется человеческой цивилизацией.

2. Гипотеза о происхождении априорных категорий

Идея естественного отбора и эволюции позволяет выдвинуть гипотезу о возникновении логической структуры человеческого разума и a priori.

Животные движимы импульсами и инстинктами. Естественный отбор устранял те особи и виды, у которых развивались инстинкты, являвшиеся помехой в борьбе за выживание. Выжили и смогли продолжить свой вид лишь те, кто был наделён импульсами, способствовавшими их сохранению.

Ничто не мешает нам предположить, что на долгом пути, который вёл от нечеловеческих предков человека к возникновению вида Homo sapiens, некоторые группы развитых антропоидов как бы экспериментировали с категориальными понятиями, отличными от понятий Homo sapiens, и пытались использовать их для руководства своим поведением. Но поскольку такие псевдокатегории не были приспособлены к условиям реальности, поведение, направляемое квазирассуждением, основанным на них, неизбежно должно было терпеть неудачу и приводить к гибели тех, кто им следовал. Выжить могли лишь те группы, члены которых действовали в соответствии с правильными категориями, то есть с теми, которые соответствовали реальности и поэтому — если воспользоваться понятием прагматизма — работали.⁶

Однако ссылка на такое истолкование происхождения априорных категорий не даёт нам права называть их осадком опыта, так сказать, дочеловеческого и дологического опыта.⁷ Мы не должны стирать фундаментальное различие между целенаправленностью и отсутствием целенаправленности.

Дарвиновская концепция естественного отбора пытается объяснить филогенетические изменения, не прибегая к представлению о целесообразности (finality) как природном явлении. Естественный отбор действует не только без какого-либо целенаправленного вмешательства внешних сил; он действует также без какого-либо намеренного поведения со стороны отдельных особей, которых этот процесс затрагивает.

Опыт — это мыслительный акт мыслящего и действующего человека. Невозможно отвести ему какую-либо роль в чисто природной цепи причин и следствий, отличительным признаком которой является отсутствие намеренного поведения. Невозможно логически примирить наличие целенаправленности с её отсутствием. Те приматы, которые обладали пригодными категориями, выжили не потому, что, испытав на опыте пригодность своих категорий, решили придерживаться их. Они выжили потому, что не прибегали к другим категориям, которые привели бы к их исчезновению. Точно так же, как эволюционный процесс устранил все остальные группы, особи которых вследствие специфических свойств своего тела были неприспособлены к жизни в особых условиях окружающей среды, он устранил и те группы, разум которых развился таким образом, что использование его для руководства поведением оказывалось пагубным.

Априорные категории не являются врождёнными идеями. Нормальный — здоровый — ребёнок наследует от своих родителей не какие-то категории, идеи или понятия, а человеческий разум, обладающий способностью учиться и формировать идеи, способностью заставлять своего носителя вести себя как человеческое существо, то есть действовать.

Как бы мы ни относились к этой проблеме, одно несомненно. Поскольку априорные категории, проистекающие из логической структуры человеческого разума, позволили человеку разрабатывать теории, практическое применение которых помогало ему в его попытках выстоять в борьбе за выживание и достичь различных целей, которых он хотел достичь, эти категории дают некоторую информацию о реальности вселенной. Они не являются всего лишь произвольными предположениями, лишёнными какой-либо информационной ценности, не являются простыми условностями, которые с таким же успехом можно было бы заменить другими условностями. Они представляют собой необходимый интеллектуальный инструмент для систематического упорядочения чувственных данных, превращения их в факты опыта, затем этих фактов — в кирпичи для построения теорий и, наконец, теорий — в технические средства достижения поставленных целей.

Животные также наделены органами чувств; некоторые из них даже способны воспринимать стимулы, не воздействующие на человеческие органы чувств. То, что мешает им использовать сообщаемое их органами чувств так, как это делает человек, заключается не в неполноценности их чувственного аппарата, а в том факте, что им недостаёт того, что называется человеческим разумом, с его логической структурой, его априорными категориями.

Теория, в отличие от истории, представляет собой поиск постоянных отношений между сущностями или, что означает то же самое, закономерности в последовательности событий. Разрабатывая эпистемологию как теорию познания, философ неявно предполагает или утверждает, что в интеллектуальной деятельности человека есть нечто неизменное, а именно логическая структура человеческого разума. Если бы в проявлениях человеческого разума не было ничего постоянного, никакая теория познания была бы невозможна; существовало бы лишь историческое описание различных попыток людей приобрести знание. Положение эпистемологии напоминало бы положение различных отраслей истории, например того, что называется политической наукой. Подобно тому как политическая наука лишь фиксирует то, что было сделано или предложено в её области в прошлом, но оказывается неспособной сказать что-либо об инвариантных отношениях между элементами, с которыми она имеет дело, эпистемологии пришлось бы ограничить свою работу сбором исторических данных об интеллектуальной деятельности прошлого.

Подчёркивая тот факт, что логическая структура человеческого разума является общей для всех представителей вида Homo sapiens, мы не утверждаем, что человеческий разум в том виде, в каком мы его знаем, является единственным или наилучшим из возможных интеллектуальных инструментов, которые можно было бы создать или которые когда-либо существовали либо когда-либо возникнут. Эпистемология, как и все другие науки, не занимается ни вечностью, ни условиями в тех частях Вселенной, откуда до нас не доходит никаких сигналов, ни тем, что, возможно, произойдёт в будущих эонах. Возможно, где-то в бесконечной вселенной существуют существа, разум которых превосходит наш в той же степени, в какой наш разум превосходит разум насекомых. Возможно, когда-нибудь где-нибудь будут жить существа, которые станут смотреть на нас с таким же снисхождением, с каким мы смотрим на амёб. Но научное мышление не может предаваться подобным фантазиям. Оно вынуждено ограничиваться тем, что доступно человеческому разуму такому, каков он есть.

3. A priori

Признание априорного знания тавтологическим не лишает его познавательного значения. Тавтология по определению представляет собой повторное выражение чего-то уже сказанного ранее. Если мы характеризуем евклидову геометрию как иерархическую систему тавтологий, то можем сказать: теорема Пифагора тавтологична, поскольку она лишь выражает то, что уже заключено в определении прямоугольного треугольника.

Но вопрос заключается в следующем: как мы получили первое — основополагающее — положение, по отношению к которому второе — производное — положение является всего лишь тавтологией? В случае различных геометрий ответы, даваемые сегодня, таковы: либо (а) посредством произвольного выбора, либо (б) в силу его удобства или пригодности. Такой ответ нельзя дать в отношении категории деятельности.

Равным образом нельзя истолковывать наше понятие деятельности как продукт опыта. Говорить об опыте имеет смысл в тех случаях, когда до его приобретения можно было ожидать и чего-то иного, нежели то, с чем мы столкнулись в конкретном случае. Опыт сообщает нам нечто, чего мы прежде не знали и чего не могли бы узнать, не приобретя этого опыта. Но характерная особенность априорного знания состоит в том, что мы не можем помыслить его отрицание истинным или представить себе нечто, что было бы с ним несовместимо. То, что выражает априорное знание, с необходимостью подразумевается в каждом суждении, касающемся рассматриваемого вопроса. Оно подразумевается во всём нашем мышлении и действии.

Характеризуя понятие или суждение как априорное, мы тем самым утверждаем: во-первых, что отрицание того, что оно утверждает, немыслимо для человеческого разума и представляется ему бессмыслицей; во-вторых, что это априорное понятие или суждение с необходимостью предполагается при рассмотрении нами всех соответствующих проблем, то есть в нашем мышлении и действии, связанном с этими проблемами.

Априорные категории представляют собой интеллектуальное оснащение, благодаря которому человек способен мыслить и приобретать опыт и тем самым получать знание. Их истинность или действительность нельзя доказать или опровергнуть так, как можно доказать или опровергнуть истинность или действительность апостериорных положений, поскольку именно они являются инструментом, позволяющим нам отличать истинное или действительное от того, что таковым не является.

Мы знаем лишь то, что природа, или структура, наших органов чувств и нашего разума позволяет нам постичь. Мы видим реальность не такой, какова она «есть» и какой она могла бы представляться совершенному существу, а лишь такой, какой свойства нашего разума и наших органов чувств позволяют нам её видеть. Радикальный эмпиризм и позитивизм не желают этого признавать. В их представлении реальность в виде опыта сама записывает свою историю на чистых страницах человеческого разума. Они признают, что наши органы чувств несовершенны и не отражают реальность полно и точно. Но они не исследуют способность разума создавать из материала, предоставляемого ощущениями, неискажённое представление о реальности. Обращаясь к априорному, мы имеем дело с теми средствами разума, которые позволяют нам приобретать опыт, узнавать, познавать и действовать. Мы имеем дело с возможностями разума, а значит, и с границами этих возможностей.

Мы никогда не должны забывать, что наше представление о реальности Вселенной обусловлено структурой как нашего разума, так и наших органов чувств. Мы не можем исключить гипотезу о существовании таких свойств реальности, которые недоступны нашим познавательным способностям, но могли бы быть замечены существами, наделёнными более совершенным разумом, и уж тем более существом с совершенным разумом. Мы должны стремиться осознать характерные особенности и ограничения нашего разума, чтобы не стать жертвой иллюзии всеведения.

Позитивистское самомнение некоторых предшественников современного позитивизма наиболее откровенно проявилось в изречении: Бог — математик. Как могут смертные, наделённые явно несовершенными органами чувств, приписывать своему разуму способность постигать вселенную так же, как её может постигать абсолютно совершенное существо? Человек не может анализировать существенные черты реальности без помощи инструментов, предоставляемых математикой. Но совершенное существо?

В конце концов, совершенно излишне тратить время на споры об a priori. Никто не отрицает и не может отрицать, что никакое человеческое рассуждение и никакой человеческий поиск знания не могут обойтись без того, что сообщают нам эти априорные понятия, категории и положения. Никакие придирки ни в малейшей степени не могут повлиять на фундаментальную роль, которую категория деятельности играет во всех проблемах науки о человеке, в праксеологии, экономической науке и истории.

4. Априорное представление реальности

Ни мышление, ни деятельность были бы невозможны для человека, если бы Вселенная была хаотичной, то есть если бы в последовательности и взаимосвязи событий отсутствовала какая бы то ни было закономерность. В таком мире безграничной случайности нельзя было бы воспринимать ничего, кроме непрерывной калейдоскопической смены явлений. Человек не имел бы возможности чего-либо ожидать. Весь опыт носил бы исключительно исторический характер, представляя собой лишь фиксацию того, что произошло в прошлом. Никакой вывод из прошлых событий о том, что может произойти в будущем, не был бы допустим. Поэтому человек не мог бы действовать. В лучшем случае он мог бы быть лишь пассивным наблюдателем и не был бы способен предпринимать никаких мер на будущее, пусть даже лишь на следующее мгновение.

Первое и основополагающее достижение мышления состоит в осознании устойчивых связей между внешними явлениями, воздействующими на наши органы чувств. Совокупность явлений, находящихся в определённых закономерных связях с другими явлениями, мы называем вещью определённого рода и на этом основании отличаем её от вещей других родов. Исходной точкой опытного знания является осознание того, что за A неизменно следует B. Использование этого знания либо для того, чтобы вызвать наступление B, либо для того, чтобы предотвратить возникновение B, называется деятельностью. Первичной целью деятельности является либо вызвать B, либо предотвратить его наступление.

Что бы философы ни говорили о причинности, остаётся фактом, что никакая деятельность не могла бы осуществляться людьми, которые не руководствуются ею. Не можем мы представить себе и разум, не осознающий связи причины и следствия. В этом смысле мы можем говорить о причинности как о категории или a priori мышления и деятельности.

Перед человеком, стремящимся посредством целенаправленного поведения устранить испытываемую неудовлетворённость, возникает вопрос: где, как и когда необходимо вмешаться, чтобы получить определённый результат? Осознание отношения между причиной и её следствием является первым шагом к ориентации человека в мире и интеллектуальным условием любой успешной деятельности. Все попытки найти удовлетворительное логическое, эпистемологическое или метафизическое основание для категории причинности были обречены на неудачу. Всё, что мы можем сказать о причинности, состоит в том, что она является a priori не только человеческого мышления, но и человеческой деятельности.

Выдающиеся философы пытались составить полный перечень априорных категорий — необходимых условий опыта и мышления. Мы нисколько не умаляем значения этих попыток анализа и систематизации, признавая, что любое предлагаемое решение оставляет значительный простор для усмотрения отдельного мыслителя. Есть лишь один пункт, относительно которого не может быть никаких разногласий: все предлагаемые решения могут быть сведены к априорному постижению закономерности в последовательности всех наблюдаемых явлений внешнего мира. Во Вселенной, лишённой такой закономерности, было бы невозможно никакое мышление и никакой опыт. Ибо опыт есть осознание тождественного и нетождественного в воспринимаемом; это первый шаг к классификации событий. А понятие классов было бы бессодержательным и бесполезным, если бы не существовало закономерности.

Если бы не существовало закономерности, было бы невозможно прибегать к классификации и создать язык. Все слова обозначают совокупности закономерно связанных актов восприятия или закономерные отношения между такими совокупностями. Это относится и к языку физики, который позитивисты стремятся возвести в ранг универсального языка науки. В мире, лишённом закономерности, невозможно было бы формулировать «протокольные высказывания».⁸ Но даже если бы такие высказывания удалось сформулировать, такой «протокольный язык» не мог бы служить исходной точкой физики. Он выражал бы лишь исторические факты.

Если бы не существовало закономерности, из опыта нельзя было бы ничему научиться. Провозглашая опыт главным средством приобретения знания, эмпиризм тем самым неявно признаёт принципы закономерности и причинности. Когда эмпирик ссылается на опыт, это означает следующее: поскольку в прошлом за A следовало B и поскольку мы предполагаем существование закономерности во взаимосвязи и последовательности природных событий, мы ожидаем, что и в будущем за A будет следовать B. Поэтому существует фундаментальное различие между значением опыта в области природных явлений и его значением в сфере человеческой деятельности.⁹

5. Индукция

Всякое рассуждение по необходимости дедуктивно. Сам факт попыток обосновать расширяющую индукцию,¹⁰ показав или доказав её логическую правомерность, уже содержит неявное признание этого положения: тем самым индукции пытаются дать дедуктивное истолкование. Трудность, с которой сталкивается эмпиризм, состоит именно в его неспособности удовлетворительно объяснить, каким образом из наблюдаемых фактов можно сделать какой-либо вывод относительно фактов, которые ещё не наблюдались.

Всё человеческое знание о Вселенной предполагает признание закономерности в последовательности и взаимосвязи наблюдаемых событий и опирается на это признание. Было бы тщетно искать правило, если бы не существовало закономерности. При индуктивном умозаключении заключение выводится из посылок, которые неизменно содержат фундаментальное положение о закономерности.

Практическую проблему расширяющей индукции необходимо чётко отличать от её логической проблемы.¹¹ Прибегая к индуктивному выводу, мы сталкиваемся с необходимостью правильно отобрать существенные признаки наблюдаемого случая. Сумели ли мы среди бесчисленных особенностей наблюдаемых случаев выделить именно те, от которых зависит возникновение данного результата? Серьёзные недостатки наших попыток получить знание о действительном положении вещей — будь то обычные поиски истины в повседневной жизни или систематическое научное исследование — обусловлены ошибками именно в таком отборе. Ни один учёный не сомневается в том, что правильно наблюдаемое в одном случае должно наблюдаться и во всех других случаях, в которых имеются те же условия. Цель лабораторных экспериментов состоит в том, чтобы наблюдать последствия изменения только одного фактора при неизменности всех остальных. Успех или неудача таких экспериментов, разумеется, предполагает контроль над всеми условиями их проведения. Выводы, получаемые из эксперимента, основываются не на многократном воспроизведении одних и тех же условий, а на предположении, что произошедшее в одном случае с необходимостью должно происходить и во всех других случаях того же типа. Без этого предположения, которое подразумевает априорную категорию закономерности, было бы невозможно сделать какой-либо вывод ни из одного отдельного случая, ни из бесчисленного множества случаев. Опыт всегда является опытом прошлых событий и ничего не мог бы сообщить нам о будущих событиях, если бы категория закономерности была всего лишь беспочвенным предположением.

Вероятностный подход панфизикалистов к проблеме индукции представляет собой неудачную попытку рассматривать индукцию без обращения к категории закономерности. Если мы не принимаем во внимание закономерность, нет вообще никаких оснований делать из чего-либо, произошедшего в прошлом, вывод о том, что произойдёт в будущем. Как только мы пытаемся обойтись без категории закономерности, все научные усилия представляются бесполезными, а поиск знания о том, что обычно называют законами природы, становится бессмысленным и тщетным. Чем занимается естественная наука, если не закономерностью в потоке событий?

Однако категория закономерности отвергается сторонниками логического позитивизма. Они утверждают, что современная физика пришла к результатам, несовместимым с учением о повсеместно господствующей закономерности, и показала, что то, что «школьная философия» считала проявлением необходимой и неумолимой закономерности, является всего лишь продуктом огромного числа атомарных событий. В микроскопической сфере, говорят они, вообще не существует никакой закономерности. То, что макроскопическая физика привыкла считать результатом действия строгой закономерности, является всего лишь результатом огромного числа чисто случайных элементарных процессов. Законы макроскопической физики — это не строгие законы, а в действительности статистические законы. Может случиться, что события в микроскопической сфере породят в макроскопической сфере события, отличные от тех, которые описываются всего лишь статистическими законами макроскопической физики, хотя, признают они, вероятность такого события очень мала. Но, утверждают они, осознание этой возможности разрушает представление о том, что во вселенной господствует строгая закономерность в последовательности и взаимосвязи всех событий. Категории закономерности и причинности должны быть отброшены и заменены законами вероятности.¹²

Верно, что физики нашего времени сталкиваются с поведением некоторых объектов, которое они не могут описать как результат выявляемой закономерности. Однако наука сталкивается с подобной проблемой не впервые. В поисках знания человек неизбежно доходит до явлений, для которых уже не может обнаружить причину, с необходимостью их порождающую. В науке всегда существует некоторая конечная данность. Для современной физики такой конечной данностью выступает поведение атомов. Сегодня физики не способны объяснить некоторые атомные процессы через их причины. Констатируя, что такое положение вещей обычно называют незнанием, мы нисколько не умаляем поразительных достижений физики.

Человеческий разум способен ориентироваться в огромном многообразии внешних воздействий на наши органы чувств, приобретать то, что называется знанием, и развивать естественные науки благодаря осознанию неизбежной закономерности и единообразия, господствующих в последовательности и взаимосвязи таких событий. Критерием, побуждающим нас различать разные классы вещей, служит поведение этих вещей. Если вещь хотя бы в одном отношении ведёт себя (реагирует на определённое воздействие) иначе, чем другие вещи, не отличающиеся от неё во всех остальных отношениях, её необходимо отнести к другому классу.

Мы можем рассматривать молекулы и атомы, поведение которых лежит в основе вероятностных теорий, либо как первичные элементы реальности, либо как производные от её первичных элементов. Не имеет значения, какую из этих двух возможностей мы выберем. В любом случае их поведение является следствием самой их природы. (Точнее было бы сказать: именно их поведение и составляет то, что мы называем их природой.)

Насколько мы можем судить, существуют различные классы этих молекул и атомов. Они неоднородны: то, что мы называем молекулами и атомами, представляет собой группы, состоящие из различных подгрупп, члены каждой из которых в некоторых отношениях отличаются своим поведением от членов других подгрупп. Если бы члены различных подгрупп вели себя иначе или если бы иным было численное соотношение этих подгрупп, то и совокупный результат поведения всех членов группы был бы иным. Этот результат определяется двумя факторами: характерным поведением членов каждой подгруппы и числом членов, входящих в каждую из них.

Если бы сторонники вероятностной теории индукции признали существование различных подгрупп микроскопических объектов, они поняли бы, что совокупный результат действия этих объектов представляет собой то, что макроскопическая теория называет законом, не допускающим исключений. Им пришлось бы признать, что сегодня мы не знаем, почему эти подгруппы в некоторых отношениях отличаются друг от друга и каким образом из взаимодействия членов различных подгрупп возникает именно такой совокупный результат на макроскопическом уровне. Вместо такого подхода они произвольно приписывают отдельным молекулам и атомам способность выбирать между различными вариантами поведения. По существу, их теория ничем не отличается от первобытного анимизма. Подобно тому как первобытные люди приписывали «душе» реки способность выбирать между тем, чтобы спокойно течь в своём обычном русле или затопить прилегающие поля, сторонники этой теории полагают, что микроскопические объекты вольны сами определять некоторые характеристики своего поведения, например скорость и траекторию своего движения. Их философия подразумевает, что эти микроскопические объекты являются действующими существами, подобно людям.

Но даже если принять такое истолкование, нельзя забывать, что человеческая деятельность целиком определяется физиологической организацией индивидов и всеми идеями, действующими в их сознании. Поскольку у нас нет никаких оснований предполагать, что эти микроскопические объекты наделены разумом, порождающим идеи, мы должны исходить из того, что то, что называется их «выбором» с необходимостью обусловлено их физической и химической структурой. Отдельный атом или молекула в определённой среде и при определённых условиях ведёт себя именно так, как предписывает его структура. Скорость и траектория его движения, а также его реакция на воздействие любых факторов, внешних по отношению к его собственной природе или структуре, строго определяются этой природой или структурой. Если отвергнуть такое истолкование, тем самым приходится принять абсурдное метафизическое предположение,будто молекулы и атомы наделены свободой воли в том смысле, в каком наиболее радикальные и наивные индетерминистские учения приписывали её человеку. ¹³

Бертран Рассел пытается проиллюстрировать эту проблему, сравнивая положение квантовой механики при изучении поведения атомов с положением железной дороги по отношению к поведению пользующихся ею людей. Служащий билетной кассы на вокзале Паддингтон может, если пожелает, выяснить, какая доля отправляющихся с этого вокзала пассажиров едет в Бирмингем, какая — в Эксетер и так далее, но он ничего не знает об индивидуальных причинах, которые в одном случае приводят к одному выбору, а в другом — к другому. Однако Рассел вынужден признать, что эти случаи «не вполне аналогичны», поскольку вне исполнения своих служебных обязанностей кассир может узнать о людях то, о чём они не сообщают при покупке билетов, тогда как физик, наблюдающий атомы, такой возможности не имеет.¹⁴

Для рассуждений Рассела характерно, что в качестве примера он обращается к мышлению рядового служащего, которому поручено неизменно выполнять строго ограниченный набор простых операций. То, что такой человек (чью работу с тем же успехом мог бы выполнять торговый автомат) думает о вещах, выходящих за узкие рамки его обязанностей, не играет никакой роли в выполняемой им работе.

Совершенно иначе предстают связанные с этим проблемы перед инициаторами проекта железной дороги, капиталистами, вложившими средства в компанию, и управляющими, руководящими её деятельностью. Они построили и эксплуатируют железную дорогу, поскольку ожидают, что определённые причины будут побуждать некоторое число людей ездить между различными пунктами её маршрута. Они знают условия, определяющие поведение этих людей; знают также, что эти условия меняются, и стремятся влиять на масштаб и направление этих изменений, чтобы сохранить и увеличить число пассажиров и доходы предприятия. В своей предпринимательской деятельности они вовсе не полагаются на существование мифического «статистического закона». Они руководствуются пониманием того, что существует скрытый спрос на транспортные услуги со стороны такого числа людей, что становится выгодно удовлетворять его посредством эксплуатации железной дороги . И они прекрасно сознают, что однажды объём услуг, который им удаётся продать, может резко сократиться настолько, что им придётся прекратить деятельность.

Бертран Рассел и все другие позитивисты, ссылающиеся на то, что они называют «статистическими законами», допускают серьёзную ошибку, когда рассуждают о статистике человеческой деятельности, то есть о статистике, относящейся к фактам человеческой деятельности, в отличие от фактов человеческой физиологии. Они не принимают во внимание, что все эти статистические показатели непрерывно меняются — иногда быстрее, иногда медленнее. Человеческим оценкам и, следовательно, человеческой деятельности не присуща та закономерность, которая существует в явлениях, изучаемых естественными науками. Люди в своём поведении руководствуются мотивами, и как историк, изучающий прошлое, так и предприниматель, стремящийся предвидеть будущее, должны пытаться «понять» это поведение.¹⁵

Если бы историки и действующие индивиды не были способны применять это особое понимание поведения других людей, а естественные науки и действующие индивиды не могли бы получить никакого представления о закономерности во взаимосвязи и последовательности природных событий, Вселенная представлялась бы им непостижимым хаосом и они не могли бы находить средства для достижения каких-либо целей. Не существовало бы ни рассуждения, ни знания, ни науки, а также никакого целенаправленного воздействия человека на условия окружающей среды.

Естественные науки возможны лишь потому, что в последовательности внешних событий господствует закономерность. Разумеется, существуют пределы того, что человек может узнать о структуре вселенной. Существуют ненаблюдаемые явления, и существуют отношения, которым наука до сих пор не дала объяснения. Но осознание этих фактов не опровергает категории закономерности и причинности.

6. Парадокс вероятностного эмпиризма

Эмпиризм провозглашает опыт единственным источником человеческого знания и отвергает как метафизическое предубеждение представление о том, что всякий опыт предполагает априорные категории. Несмотря на это он постулирует возможность событий, которые никогда не встречались в человеческом опыте. Так, нам говорят, что физика не может исключить возможность того, что «если положить кубик льда в стакан воды, вода закипит, а кубик льда охладится до температуры внутри морозильной камеры».¹⁶

Однако этот ¹⁷неоэмпиризм далёк от последовательного применения собственной доктрины. Если в природе нет закономерности, ничто не даёт оснований различать разные классы вещей и событий. Называя одни молекулы кислородом, а другие азотом, мы тем самым подразумеваем, что каждый представитель этих классов ведёт себя определённым образом, отличным от поведения представителей других классов. Если допустить, что поведение отдельной молекулы может отклоняться от того, как ведут себя другие молекулы, то её следует либо отнести к особому классу, либо предположить, что это отклонение было вызвано воздействием чего-то, чему другие представители её класса не подвергались.

Если утверждать, что нельзя исключить возможность того, «что однажды молекулы воздуха в нашей комнате по чистой случайности придут в такое упорядоченное состояние, при котором молекулы кислорода соберутся в одной части комнаты, а молекулы азота — в другой»,¹⁸ то тем самым подразумевается, что ни в природе кислорода и азота, ни в окружающих условиях нет ничего, что определяло бы их распределение в воздухе. При этом предполагается, что во всех остальных отношениях поведение отдельных молекул определяется их строением, но они «свободны» выбирать, где им находиться. Совершенно произвольно предполагается, что одна из характеристик молекул, а именно их движение, ничем не определяется, тогда как все остальные их характеристики определены. Тем самым подразумевается, что в самой природе молекул — так и хочется сказать: в их «душе» — есть нечто, наделяющее их способностью «выбирать» путь своих блужданий. При этом упускается из виду, что полное описание поведения молекул должно включать и их движение. Оно должно было бы охватывать процесс, благодаря которому молекулы кислорода и азота распределяются относительно друг друга в воздухе именно так, как это происходит в действительности.

Если бы Райхенбах жил во времена магов и племенных знахарей, он рассуждал бы следующим образом: некоторые люди поражаются болезнью, имеющей определённые симптомы, которая убивает их; другие остаются здоровыми и живыми. Нам неизвестен какой-либо фактор, присутствие которого вызывало бы страдания поражённых болезнью, а отсутствие — невосприимчивость остальных. Очевидно, что эти явления невозможно рассматривать научно, если вы цепляетесь за суеверное понятие причинности. Всё, что мы можем о них знать, — это «статистический закон», согласно которому X% населения были поражены болезнью, а остальные — нет.

7. Материализм

Детерминизм необходимо чётко отличать от материализма. Материализм утверждает, что единственными факторами, вызывающими изменения, являются те, которые доступны исследованию методами естественных наук. Он не обязательно отрицает, что человеческие идеи, ценностные суждения и волевые акты также реальны и способны вызывать определённые изменения. Но в той мере, в какой материализм этого не отрицает, он утверждает, что эти «идеальные» факторы представляют собой неизбежный результат внешних событий, которые с необходимостью порождают определённые реакции в телесной организации человека. Лишь несовершенство современного состояния естественных наук не позволяет нам свести все проявления человеческого разума к породившим их материальным — физическим, химическим, биологическим и физиологическим — процессам. Более совершенное знание, утверждают материалисты, покажет, каким образом материальные факторы с необходимостью породили в человеке по имени Мухаммед мусульманскую религию, в человеке по имени Декарт — аналитическую геометрию, а в человеке по имени Расин — «Федру».

Бесполезно спорить со сторонниками доктрины, которая лишь провозглашает некую программу, не показывая, как её можно осуществить. Однако можно и необходимо показать, как её провозвестники впадают в противоречие с самими собой и какие последствия неизбежно повлечёт последовательное применение этой доктрины.

Если возникновение каждой идеи следует рассматривать так же, как возникновение всех прочих природных явлений, то невозможно провести различие между истинными и ложными суждениями. В таком случае теоремы Декарта ничем не лучше и не хуже неумелых ответов на экзамене какого-нибудь не слишком способного Питера - соискателя учёной степени. Материальные факторы не могут ошибаться. Они породили в человеке по имени Декарт аналитическую геометрию, а в человеке по имени Питер — нечто такое, что его преподаватель, не просвещённый евангелием материализма, считает бессмыслицей. Но что даёт этому преподавателю право судить природу? И кто такие философы-материалисты, чтобы осуждать то, что материальные факторы породили в телах философов-«идеалистов»?

Материалистам было бы бесполезно ссылаться на проводимое прагматизмом различие между тем, что “работает”, и тем, что “не работает”. Ибо это различие вводит в цепь рассуждений фактор, чуждый естественным наукам, а именно целенаправленность. Доктрина или положение работает, если направляемое им поведение приводит к достижению поставленной цели. Но выбор цели определяется идеями и сам по себе является психическим фактом. Таковым же является и суждение о том, была ли достигнута выбранная цель. Для последовательного материализма невозможно провести различие между целенаправленной деятельностью и вегетативной, растительноподобной жизнью.

Материалисты полагают, что их доктрина лишь устраняет различие между тем, что нравственно хорошо, и тем, что нравственно плохо. Они не замечают, что она в не меньшей степени стирает всякое различие между истинным и неистинным и тем самым лишает всякого смысла все психические акты. Если между «реальными вещами» внешнего мира и психическими актами не стоит ничего, что можно было бы считать существенно отличным от действия сил, описываемых традиционными естественными науками, тогда мы должны мириться с этими психическими явлениями точно так же, как мы миримся с природными событиями. Для доктрины, утверждающей, что мысли находятся в таком же отношении к мозгу, в каком желчь находится к печени,¹⁹ проводить различие между истинными и неистинными идеями не более допустимо, чем между истинной и неистинной желчью.

8. Абсурдность любой материалистической философии

Непреодолимые трудности, с которыми сталкивается любое материалистическое истолкование реальности, можно показать на примере наиболее популярной материалистической философии — марксистского диалектического материализма.

Разумеется, то, что называют диалектическим материализмом, не является подлинно материалистическим учением. В рамках этой доктрины фактором, вызывающим все изменения в идеологических и социальных условиях человеческой истории, выступают «материальные производительные силы». Ни Маркс, ни кто-либо из его последователей не дали определения этому термину. Однако из всех приводимых ими примеров приходится заключить, что под ним они подразумевали орудия, машины и другие созданные человеком предметы, которые люди используют в своей производственной деятельности. Но сами эти средства не являются первичными материальными вещами, а представляют собой продукты целенаправленного мыслительного процесса.²⁰ Тем не менее марксизм представляет собой единственную попытку пойти дальше простого провозглашения метафизического принципа материалистического или квазиматериалистического учения и вывести из него все прочие проявления человеческого разума. Поэтому, если мы хотим показать фундаментальный недостаток материализма, нам необходимо обратиться к марксизму.

В представлении Маркса материальные производительные силы порождают — независимо от воли людей — «производственные отношения», то есть общественную систему законов собственности, и их «идеологическую надстройку», то есть юридические, политические, религиозные, художественные или философские идеи.²¹ В этой схеме деятельность и воля приписываются материальным производительным силам. Они хотят достичь определённой цели, а именно освободиться от оков, препятствующих их развитию. Люди заблуждаются, когда полагают, что они сами мыслят, прибегают к ценностным суждениям и действуют. В действительности их идеи, волевые акты и действия определяются производственными отношениями, являющимися необходимым следствием господствующей стадии материальных производительных сил. Все исторические изменения в конечном счёте порождаются изменениями материальных производительных сил, которые — как неявно предполагает Маркс — независимы от человеческого влияния. Все человеческие идеи являются соответствующей надстройкой материальных производительных сил. Эти силы в конечном счёте стремятся к установлению социализма — преобразованию, которое неизбежно должно произойти «с неумолимостью закона природы».

Допустим в порядке аргументации, что материальные производительные силы устроены таким образом, что постоянно стремятся освободиться от пут, сдерживающих их развитие. Но почему результатом этих стремлений должен стать сначала капитализм, а затем, на более поздней стадии их развития, социализм? Неужели эти силы сами размышляют над стоящими перед ними проблемами и в конце концов приходят к выводу, что существующие отношения собственности, прежде служившие формами их развития, превратились в его оковы²² и потому больше не соответствуют (entsprechen) достигнутой ими стадии развития?²³ Неужели, придя к этому выводу, они решают, что эти оковы необходимо «разорвать», а затем приступают к действиям, которые их разрывают? И неужели они сами определяют, какие новые производственные отношения должны прийти на смену разрушенным?

Абсурдность приписывания мышления и деятельности материальным производительным силам настолько очевидна, что сам Маркс в своем главном и более позднем труде “Капитал” почти не уделял внимания своей знаменитой доктрине. Здесь он более конкретно изложил свой прогноз относительно наступления социализма и здесь он говорил уже не только о деятельности материальных производительных сил. Он говорил о пролетарских массах, которые, будучи недовольны прогрессирующим обнищанием, якобы навлекаемым на них капитализмом, стремятся к социализму, очевидно потому, что считают его более удовлетворительной системой.²⁴

Любая разновидность материалистической или квазиматериалистической метафизики неизбежно превращает неодушевлённый фактор в подобие человека и приписывает ему способность мыслить, выносить ценностные суждения, выбирать цели и прибегать к средствам для достижения выбранных целей. Тем самым специфически человеческая способность к деятельности переносится на нечеловеческую сущность, которая неявно наделяется человеческим разумом и проницательностью. Из анализа Вселенной невозможно устранить всякое упоминание о разуме. Те, кто пытается это сделать, лишь подменяют реальность призраком, созданным их собственным воображением.

С точки зрения исповедуемого им материализма — да и вообще с точки зрения любой материалистической доктрины — Маркс не имел права объявлять ложными какие-либо учения, разработанные теми, с кем он был не согласен. Его материализм должен был бы предписывать ему безучастно принимать любое мнение и считать всякую идею, высказанную одним человеком, не менее ценной, чем любую идею, высказанную другим.

Чтобы избежать этого вывода, подрывающего его собственную позицию, Маркс изобрел специфическую философско-историческую схему. Он изображал дело так, будто благодаря особой харизме, которой были лишены прочие смертные, получил откровение о том, каким путём с необходимостью и неизбежностью должна идти история. История ведёт к социализму. Смысл истории — цель, ради которой был создан человек (кем именно — не сказано), — состоит в осуществлении социализма. Нет необходимости обращать внимание на идеи людей, до которых это послание не дошло или которые упорно отказываются в него верить.

Из всего сказанного эпистемология должна сделать следующий вывод. Любая доктрина, согласно которой некие «реальные» или «внешние» силы сами запечатлевают себя в человеческом сознании и которая тем самым пытается свести человеческий разум к аппарату, преобразующему «реальность» в идеи подобно тому, как органы пищеварения усваивают пищу, оказывается неспособной отличить истинное от ложного. Такая доктрина может избежать радикального скептицизма, не позволяющего отличить истинные идеи от ложных, лишь одним способом: разделив людей на «хороших», то есть наделённых способностью судить в соответствии с таинственной сверхчеловеческой силой, управляющей всем происходящим во Вселенной, и «плохих», лишённых этой способности. В таком случае попытки изменить взгляды «плохих» людей посредством рационального рассуждения и убеждения приходится считать безнадёжными. Единственным средством положить конец столкновению противоположных идей становится уничтожение «плохих» людей, то есть носителей идей, отличающихся от идей «хороших».

Таким образом, материализм в конечном счёте порождает те же методы борьбы с инакомыслием, которыми всегда и повсюду пользовались тираны. Устанавливая этот факт, эпистемология даёт ключ к пониманию истории нашей эпохи.

Оригинал

Перевод: Наталия Афончина

Редактор: Владимир Золоторев