Некоторые книги объясняют события, а другие объясняют мир, в котором такие события становятся возможными. Книга Джейкоба Сигела «The Information State: Politics in the Age of Total Control» (Henry Holt, март 2026) безусловно относится ко второй категории. Бывший офицер пехоты и военной разведки армии США, служивший и в Ираке, и в Афганистане, Сигел — не теоретик, который случайно наткнулся на проблему власти. Он наблюдал её работу вблизи, на живых человеческих сообществах.
Этот опыт стал зерном для его знакового эссе 2023 года в журнале Tablet — «A Guide to Understanding the Hoax of the Century», которое сразу было признано некоторыми из самых проницательных умов нашего времени — Н. С. Лайонсом, Мэтью Кроуфордом, Мэттом Тайбби, Уолтером Кирном и другими — чем-то редким: действительно проясняющим текстом. Книга, выросшая из него, — не просто расширенная версия эссе. Это исчерпывающее объяснение того, как либеральная демократия, понимаемая как правление на основе согласия, была тихо вытеснена тем, что Сигел называет информационным государством.
Что такое информационное государство? Это режим, который управляет не через законодательные органы, суды или голосование, а через невидимую цифровую архитектуру, которая теперь опосредует почти каждое измерение общественной жизни. Определение Сигела развивается следующим образом: «государство, организованное по принципу защиты суверенных прав индивидов», заменяется «цифровым левиафаном, который осуществляет власть посредством непрозрачных алгоритмов и манипулирования цифровыми роями».
Фукоанский оттенок здесь намеренный и точный. Это governmentality в строгом смысле — рациональность управления, направленная на поведение людей, а не на территорию; она действует через механизмы безопасности и управление населением, а не через старые инструменты силы и закона, размывая границу между ними. Его цель, настаивает Сигел, никогда не заключалась просто в цензуре или в подавлении. Его цель — править. Та грубая цензура, которую мы наблюдали во время администрации Байдена и к которой вновь прибегают враждующие между собой правители, — не сбой системы, а особенность “новой нормальности”.
Особую силу тезису Сигела придаёт парадокс, лежащий в его центре. Главные беды, которые информационное государство якобы призвано устранить — прежде всего дезинформацию — на самом деле являются самореферентными продуктами интернета, основанного на наблюдении и экономике внимания, от которого государство теперь зависит в самом своём функционировании. Машина производит патологию, которую затем предлагает лечить. Как точно замечает Сигел, политики, громче всех осуждающие платформы вроде Facebook или Twitter, не делают очевидного шага — не пытаются уменьшить их власть.
Их цель — не реформировать и не перестроить репрессивную инфраструктуру интернета, а лишь заставить её служить их собственным интересам. Любой, кто читал Жака Эллюля, сразу узнает этот паттерн. В бесконечном порочном круге «Техника» продолжает расширяться, чтобы решать проблемы, созданные её собственным предыдущим расширением. То, что в 1990-е годы казалось освобождающим обещанием безграничной цифровой коммуникации, к 2016 году незаметно превратилось в среду, через которую новый класс правителей управляет информационной средой своих подданных.
Историческая архитектура книги амбициозна, и именно здесь Сигел наиболее заметно отличается от простых полемистов, не превращаясь при этом в конспиролога. Он прослеживает генеалогию информационного государства через пять актов, начиная гораздо раньше, чем предполагает большинство наблюдателей. Технократическое зерно было посеяно прометеевской мечтой Фрэнсиса Бэкона — мечтой о расширении человеческого господства над природой, которая соединила научный эмпиризм с политической волей и отвергла классическое созерцание как, по выражению самого Бэкона, «детство знания».
От Бэкона нить ведёт к Жану-Батисту Кольберу, министру Людовика XIV и его инструменту борьбы против «дворянства меча». Кольбер соединил гуманистическую мечту об общественных библиотеках с бухгалтерскими практиками европейских торговых домов и тем самым заложил то, что исследователь Джейкоб Солл описывает как «зачатки современного тоталитарного государства, разрастающиеся в сети осведомителей и системы досье». Информационное государство началось не в Кремниевой долине и даже не в Вашингтоне. Оно началось в Версале.
Но решающее развитие эта система получила в эпоху прогрессивизма, и здесь Сигел особенно силён. Столкнувшись с реальными потрясениями индустриальной современности — массовой бедностью, массовой иммиграцией, социальными волнениями такого масштаба, который, казалось, превышал возможности любых традиционных ответов, — американские прогрессисты пришли к судьбоносному выводу: обычным гражданам больше нельзя доверять управление сложным обществом. Суверенитет должен был перейти к экспертам.
Это тот момент, который Кристофер Лэш определил как рождение профессионального управленческого класса — новой элиты, вытеснившей капитанов промышленности, заявив о своём праве на власть от имени самой рациональности. Уолтер Липпман произнёс вслух то, о чём обычно не говорили: публика слишком «эгоистична, невежественна, робка, упряма или глупа», чтобы управлять. Общественное мнение рассматривалось как сырьё, которое должна формировать беспристрастная авангардная группа. Комитет по общественной информации Вудро Вильсона (так называемый комитет Крила, созданный всего через неделю после вступления США в Первую мировую войну) стал первым официальным государственным органом пропаганды в Соединённых Штатах, предназначенным для производства согласия на глубоко разделившую общество войну.
Современник Липпмана и племянник Фрейда Эдвард Бернейс, основатель индустрии public relations, построил всю свою карьеру на той же предпосылке. Каждая последующая битва в формировании информационного государства по своей сути была победой этой технократической линии над демократической.
Второй акт короче, но он фундаментален: рождение кибернетики во время Второй мировой войны. Цифровой компьютер в том виде, в каком мы его знаем, был порождением этого конфликта. Сигел напоминает, что второй компьютер построенный в США, был создан специально для испытаний водородной бомбы. Работа Норберта Винера над системами управления зенитным огнём привела его к внезапному озарению: фундаментальным элементом, лежащим в основе его радиолокационно-артиллерийской системы, была не электрическая энергия, а коммуникация.
Из этого озарения выросла кибернетика — наука о саморегулирующихся системах обратной связи, которая стерла границу между человеческим и механическим, превратив человека и животное в простые компоненты единых систем управления. Мечта была опьяняющей: перевести физический мир в данные — и тем самым контролировать саму реальность. Примерно в то же время Клод Шеннон переопределил само понятие информации, лишая его всякой связи со смыслом и сводя к чистой мере сигнала и неожиданности. «Семантические аспекты коммуникации, — писал Шеннон, — не имеют отношения к инженерной проблеме». Это были не просто технические достижения. Это была новая метафизика, которую, как неоднократно и почти безрезультатно предупреждал сам Шеннон, будет невозможно удержать в пределах первоначального инженерного контекста.
Книга становится наиболее захватывающей — и наиболее оригинальной — тогда, когда Сигел обращается к собственному опыту офицера разведки. Как известно, интернет с самого начала был военной технологией. Но гораздо хуже понимается то, что он был непосредственно связан с новой формой войны, впервые применённой во Вьетнаме: контрповстанческой стратегией, ориентированной на население. Дж. С. Р. Ликлайдер, человек, фактически изобретший интернет, пришёл в ARPA в 1962 году, имея, как говорится в одном внутреннем отчёте, «почти мессианское представление» о компьютерах. Он также возглавил программу поведенческих наук, из которой выросли далеко идущие инициативы ARPA в области наблюдения и социального инжиниринга.
Вопреки популярному мифу о Вьетнаме как о напряжённой борьбе между плохо экипированными американскими солдатами и повстанцами Вьетконга, Вьетнамская война была первой технократической войной. Ключевыми фигурами в ней были системные аналитики, назначенные Кеннеди; решения обрабатывались через прототипы алгоритмов и рационализировались сверху, а не оставлялись хаосу полевых командиров. Примитивный предок нашего интернета — ARPANET — вырос непосредственно из стремления собирать, централизовать и интерпретировать информацию о гражданском населении. В отличие от прежних войн, сосредоточенных на разгроме военных сил противника, контрповстанческая стратегия прежде всего ориентировалась на гражданское население, считавшееся ключом к победе. Массовое наблюдение не было изобретено в панике после 11 сентября. Его прототип появился в дельте Меконга.
От Вьетнама Сигел переходит к странному культурному промежутку 1970-х и 1980-х годов, когда технократическое мышление победило именно потому, что стало невидимым, отступив из политического дискурса в саму среду, через которую этот дискурс теперь осуществляется. Это в высшей степени фукоанский образ власти, которая скрывает себя, превращаясь не в объект мышления, а в окружающую среду.
Окутанная мифологией гаража, хакера и либертарианского бунтаря, Кремниевая долина родилась именно в этот период. Apple представляла себя радикально антигосударственной компанией, хотя её фундамент полностью опирался на массивные инвестиции военно-промышленного комплекса: примерно три четверти всех средств на развитие компьютерных технологий в первые два десятилетия отрасли поступили от Пентагона. Идеология была реальной. Но и обман тоже.
После 11 сентября, удобно представленного как провал разведывательного сообщества, которое якобы не смогло собрать и обработать достаточное количество данных, гражданская и военная инфраструктуры открыто слились. Однако наиболее важное развитие произошло не при Джордже Буше-младшем. Оно произошло при Бараке Обаме, которого Сигел называет «президентом Кремниевой долины».
Обама посетил Google ещё до своего избрания. То, что объединяло его и Google, как заметил специалист по конституционному праву Адам Уайт, было представление об «информации как одновременно безжалостно ценностно-нейтральной и, при правильном понимании, мощной силе идеологической и социальной трансформации». Исходя из этой общей информационной идеологии, Обама построил союз между своей партией и технологической индустрией, который фундаментально изменил то, чем стал интернет.
Первоначально Google позиционировал себя как своего рода «цифровую Швейцарию» — нейтральную, объективную, стоящую над схваткой. Но постепенно компания превратилась в своего рода законодателя социального порядка. Её первоначальный девиз «Don’t be evil» («Не будь злом») в 2015 году был заменён на более решительное «Do the right thing» («Поступай правильно»). Этот сдвиг был не случайным. Он обозначил полное слияние прогрессивного управления и инфраструктуры Кремниевой долины в единую систему информационного контроля.
Формально лишённая финансирования под давлением общественности, программа эпохи Буша Total Information Awareness («TIA») при Обаме метастазировала в архитектуру, в которой мы теперь живём. К 2016 году инструменты борьбы с терроризмом были обращены внутрь, против собственного населения, под прикрытием борьбы с «дезинформацией» — эластичным, бесконечно расширяемым понятием, которое может охватить любое инакомыслие, подлежащее подавлению.
Таксономия Гарвардского центра Шоренстайна — «misinformation, disinformation и malinformation» — стала операционной системой власти. Особенно зловещим является описание Сигелом категории «malinformation», то есть официального обозначения для фактически верных утверждений, которые власти считают нежелательными. Истина получила клинический диагноз. Латинские приставки и псевдонаучная риторика лишь слабо скрывали то, чем это было по сути: политическими суждениями небольшой группы экспертов, получивших право объявлять любые взгляды, с которыми они не согласны, симптомами расстройства.
Hamilton 68, досье Стила, отчёт разведывательного сообщества США 2017 года «Assessing Russian Activities and Intentions in Recent US Elections» — всё это стало предлогом для создания постоянной внутренней системы цензуры. Описание Сигелом проекта Hamilton 68 показательно: руководители Twitter знали, что «панель российского влияния» (то есть, аккаунты, распространяющие идеи о “российском влиянии на выборы” - ред.) распространяет ложные утверждения, у них были внутренние письма, это подтверждающие, и они ничего не сказали.
Одна из руководителей, Эмили Хорн, пришедшая непосредственно из коммуникационного подразделения Госдепартамента по борьбе с терроризмом, советовала коллегам, что «нам нужно быть осторожными в том, насколько активно мы будем публично возражать ASD» — Alliance for Securing Democracy, спонсору Hamilton 68, именно такого рода организации, которые контролировали профессиональные перспективы людей в этом мире. Это не заговор. Это просто нормальная работа системы. Комплекс борьбы с “дезинформацией” держался не за счёт централизованного управления сверху, а благодаря органической циркуляции людей, денег и социальных стимулов между своими узлами: академические учреждения, частные подрядчики, государственные агентства и команды платформ, отвечающие за доверие и безопасность, дышали одним и тем же воздухом, разделяли одни и те же предположения и взаимно подтверждали решения друг друга.
Финальный акт — «Восстание» — самый болезненный для чтения, потому что он самый недавний. Как мы все помним по эпохе Байдена, цензура стала обычным инструментом управления. Политика по Covid, история с ноутбуком Хантера Байдена, Украина, Афганистан — целые области реальности выводились из публичного обсуждения, тогда как ФБР, разведывательные службы, академические институты и платформы Кремниевой долины действовали в слаженной, пусть иногда и неформальной, координации.
Под руководством бывшей «стажёрки» ЦРУ Рене ДиРесты партнёрство Election Integrity Partnership («EIP») отслеживало почти миллиард твитов и классифицировало десятки миллионов сообщений как «инциденты дезинформации» только в ходе избирательного цикла 2020 года. И всё же система в конечном итоге потеряла контроль над нарративом. Массовая цензура породила массовую паранойю. Она радикализировала тех самых людей, которых должна была успокоить. Опираясь на анализ Вацлава Гавела о тоталитарных режимах на поздней стадии, поддерживаемых коллективной ложью, Сигел показывает, как требование информационного государства к конформизму подорвало доверие ко всем институтам, которые его обеспечивали. Доверие упало до исторического минимума не вопреки сложности системы, а именно из-за неё. «Файлы Twitter», появившиеся после покупки платформы Илоном Маском, выборы 2024 года — всё это показало, что король оказался голым.
Книга заканчивается довольно внезапно главой о провале эпохи Байдена. Заключения в ней нет. Сигел не пытается ответить на вопрос, что нам теперь делать. Он описывает структуру информационного государства, чтобы мы по крайней мере могли ясно увидеть, с чем имеем дело. И в конце предупреждает о надвигающемся втором информационном государстве, основанном на искусственном интеллекте: системе, которая может оказаться ещё менее подотчётной, чем первая, управляемой процессами, непрозрачными не только по замыслу, но и по самой своей природе.
Это одна из самых важных книг, опубликованных в этом столетии, и её следует читать именно так. И всё же для таких читателей, как я — читателей Бертрана де Жувенеля и итальянской школы элит (Моска, Парето, Михельс), — которые вновь, благодаря новой главе бесконечной войны, начавшейся несколько недель назад, напоминают себе, что народный суверенитет никогда на самом деле не существовал, возникает одно сомнение. Сигел неявно скорбит по либерально-демократическому порядку, который, как предполагается, был вытеснен информационным государством, рассматривая согласие управляемых как подлинное историческое достижение, впоследствии преданное.
Но было ли оно когда-нибудь чем-то большим, чем легитимирующей фикцией? Согласно тому, что Нима Парвини назвал законом Моски, организованное меньшинство всегда правит дезорганизованным большинством — о чём трезво напоминает иранская авантюра Дональда Трампа. Тот факт, что американские правители, особенно в послевоенные десятилетия, убедительно отдавали дань мифу о народном суверенитете, не должен заслонять лежащую в основе реальность. «Власть народу» никогда не было чем-то большим, чем лозунгом, хотя сам миф о ней некоторое время служил полезным ограничением для тех, кто находился у власти.
Льюис Мамфорд видел ту же управленческую логику, действующую ещё со времён пирамид. Пол Кингснорт видит её действующей и сегодня, вырывающей нас из нашего места, культуры и нашего сакрального, заменяя их идолами экрана, данных и беспрепятственного самовыражения. С этой точки зрения информационное государство — не искажение либеральной демократии, а её логическое технологическое завершение. Это лишь последняя, наиболее эффективная итерация мегамашины, которая задолго предшествовала цифровой эпохе и которая во всех своих воплощениях всегда называла себя прогрессом.
Это лишь оговорки, которые не умаляют силы аргументации Сигела. То, чего он добился, — нечто более редкое, чем просто аргумент. Это подлинный акт видения, поддержанный на протяжении нескольких сотен страниц, который меняет то, как выглядит недавнее прошлое.
Паника вокруг «дезинформации» 2016 года была не чрезмерной реакцией на новую угрозу. Это была презентация нового политического порядка, который строился в той или иной форме со времён, когда Бэкон мечтал о расширении человеческого господства над вселенной, когда Кольбер создавал свои архивы для Людовика XIV, когда Липпман решил, что общество слишком глупо, чтобы управлять самим собой. Информационное государство не заменило золотой век согласия. Оно довело до совершенства управленческую логику, формировавшуюся столетиями.
Не ожидайте счастливого финала. Эта книга изменит то, как вы видите мир, в котором живёте, и как понимаете силы, которые тихо и неумолимо его формируют. Вы не станете любить их больше, но по крайней мере будете видеть их насквозь, пока они снова и снова накатывают на вас.
Перевод: Наталия Афончина
Редактор: Владимир Золоторев