Маркскузианство. Постмодернистская Франкфуртская школа встречается с марксизмом: два отвратительных вкуса, которые вместе становятся ещё хуже

Познакомьтесь с Энджи Никсон. Энджи состоит в организации DSA. Она только что победила на праймериз Демократической партии во Флориде на выборах в Сенат США. По меркам более разумных и цивилизованных времён, её можно назвать одновременно грубой и совершенно неадекватной — человеком, разрушающим цивилизованное общество без всякого уважения к разуму или дискуссии. Её метод прост: перекрикивать и не давать говорить любому, с кем она не согласна. Именно так выглядит человек, считающий, что подавление любых идей, кроме собственных, и есть справедливость. Подобная практика хорошо знакома всем, кто наблюдал за американскими университетами примерно в 2020 году. Ни одна аудитория, состоящая из взрослых людей, не стала бы терпеть подобное поведение. Сделайте сами выводы о прочих людях, находящихся в этом зале (это Палата представителей штата Флорида).

Один из вопросов, который неизменно возникает на фоне всего этого, звучит так: «Как мы вообще дошли до такого?» Как получилось, что столь многие люди — студенты, преподаватели, политики и даже гости за обеденным столом — не только считают себя вправе, но и чувствуют обязанность подавлять чужую речь? Когда это стало не просто допустимым, но, по крайней мере в представлении самих сторонников подобных методов, превратилось в добродетель и даже долг? Как мы дошли до того, что люди не просто начинают, а с энтузиазмом создают своего рода «полицию мыслей», разыскивающую компромат на журналистов, чтобы заставить замолчать неугодную информацию?

Эти люди не говорят себе: «Мы цензоры и тираны». Они искренне считают себя силами добра и света. Они действительно убеждены, что, будучи самыми настоящими фашистами, авторитаристами и сторонниками диктатуры, они являются «борцами за социальную справедливость». Как вообще можно прийти к такому? Каким был этот путь? Какова эта история?

Она начинается во Франкфурте.

И именно оттуда начнём и мы. Перед вами замечательный текст, который, как мне кажется, невозможно улучшить. Я лишь попытаюсь развить изложенные в нём идеи. В нём прекрасно описано, что представляла собой Франкфуртская школа, как в 1930-х годах она оказалась в Америке и как она вместе со своими идейными наследниками начала свой долгий марш через общественные институты — образовательные и не только. Полный текст приводится ниже. Его также можно прочитать онлайн здесь. Вам стоит подписаться на Кшиштофа. Он действительно превосходен.

Самый разрушительный интеллектуальный проект XX века.

Франкфуртская школа. Вам стоит знать, что это было, что она создала и почему вы до сих пор живёте внутри её наследия.

1. Институт социальных исследований был основан во Франкфурте в 1923 году, а в 1934 году, после прихода Гитлера к власти, переехал в Колумбийский университет, в цивилизацию, которую его представители решили демонтировать, предоставила им убежище, когда другая цивилизация пыталась их уничтожить. Следующие пять десятилетий они посвятили созданию теоретической основы для этого демонтажа. По их мнению, проблема заключалась в самой западной цивилизации: в разуме, Просвещении, семье, традиции и авторитете. Их нужно было не реформировать, а разобрать на части.

2. Они назвали свой подход «критической теорией» — и уже само название отражало её программу. Всё должно подвергаться критике; ничего не должно созидаться. В книге «Диалектика Просвещения» (1944) Адорно и Хоркхаймер утверждали, что западный разум — тот самый разум, который породил Ньютона и принцип верховенства закона, — сам содержит в себе зародыши Освенцима. Не “разум был использован во зло”; нет, по их мнению, сам разум, доведённый до логического завершения, неизбежно приводит к лагерям смерти. Это была не критика отдельных институтов. Это было обвинение всей цивилизации.

3. Адорно дал этому движению психологическое оружие. В книге «Авторитарная личность» (1950) консерватизм, религиозная вера, патриотизм и традиционная семья были представлены не как политические взгляды, а как симптомы личности, предрасположенной к фашизму. Если вы верите в нацию или в авторитет отца, значит, вы потенциальный фашист. Оппонент больше не считался неправым — он считался больным. С патологией не спорят. Её лечат.

Это сделало настоящий диалог невозможным. Человека, который, по вашему мнению, ошибается, ещё можно попытаться переубедить. Человека, которого объявили больным, начинают диагностировать. Политика превращается в терапию, а несогласие — в патологию.

4. Маркузе дал этому движению политическое оружие. В эссе «Репрессивная толерантность» (1965) он утверждал, что терпимость к «неправильным» идеям сама по себе является формой угнетения. Следовательно, подлинная толерантность требует подавления нетерпимых идей. Какие именно идеи являются нетерпимыми, решают представители левых взглядов. Всех остальных нужно заставить молчать — не вопреки принципу толерантности, а «во имя» толерантности. Цензура, прикрытая языком освобождения.

5. Поколение, читавшее Маркузе в Колумбийском университете, Беркли и Йеле, впоследствии возглавило университеты, средства массовой информации, фонды, неправительственные организации, отделы модерации контента и регулирующие структуры Европейского союза. Они искренне воплощали эти идеи в жизнь, потому что их учили воспринимать их как философию. В этом и заключалось величайшее достижение Франкфуртской школы: она воспитала людей, искренне веривших в её идеи.

6. Французская теория подхватила эти инструменты и придала им эстетическую форму. Фуко сделал критику власти литературной. Деррида превратил критику смысла в философский метод. Делёз сделал критику идентичности изящной интеллектуальной конструкцией. Политическая программа превратилась в культурную чувствительность. С программой можно спорить. Чувствительность же становится частью самого воздуха, которым вы дышите. К тому времени, когда эти идеи через Францию проникли в американские университеты, они уже перестали быть идеологией. Они стали самой средой существования. Рыба не знает, что она мокрая.

7. Любая цивилизация держится на трёх столпах: истина существует и доступна разуму; добро можно отличить от зла; существует наследие, достойное передачи следующим поколениям. Франкфуртская школа последовательно и с большим интеллектуальным мастерством атаковала все три. Она воспитала поколение, которое прекрасно умеет разрушать и деконструировать, но разучилось создавать. Поколение, которое повсюду видит власть и нигде не видит красоты.

Её главным достижением стало то, что разрушение стало восприниматься как прогресс. Любой традиционный институт оказался под подозрением; любое ограничение было объявлено угнетением; любое стремление сохранить существующее — реакционностью. Деконструкция стала нормой по умолчанию, тогда как созидание оказалось вынуждено постоянно оправдывать своё право на существование.

Ответ — не ещё одна теория.

Ответ — то, чего Франкфуртская школа боялась больше всего: созидатель, который просто созидает, учёный, который следует за доказательствами, отец, который передаёт дальше то, что было передано ему.

Машина деконструкции работает на предположении, что ничто не достойно того, чтобы его строить.

Докажите, что это не так.

Говорите правду, имейте мужество и созидайте.

Вот эта мысль нравится мне больше всего:

«Она воспитала поколение, которое прекрасно умеет разрушать и деконструировать, но разучилось создавать. Поколение, которое повсюду видит власть и нигде не видит красоты».

Именно в этом, как мне кажется, вся суть. Мы превозносим разрушителя и нападаем на созидателя, восхваляем паразита и критикуем хозяина. Мы теряем способность даже представить себе что-то лучшее.

А это — смерть.

Именно поэтому мантра «всё, что вы создали, зло; вы обязаны каяться; ваш разум и объективизм — античеловечны» всегда служит прикрытием того факта, что их собственные притязания на моральную широту неизбежно оказываются узкой и подавляющей формой объективистского навязывания, замаскированной под ту самую эмпатию и пушистый плюрализм, которые она сама же и уничтожает.

Именно поэтому они требуют, чтобы всё это стало вашей путеводной звездой. Иначе…

Их идеи настолько хороши, что должны быть обязательными.

Никакой истины, никакого разума, никакого объективного добра и зла, ничего достойного передачи следующим поколениям — только чувство вины за то, что когда-либо удалось создать нечто ценное.

А это — смерть.

Этим же объясняется и то, почему подобные движения так часто оказываются эстетически уродливыми. Представление об «объективной красоте» невозможно без представлений об объективном добре или добродетели, а навязывание уродства тем, кто не разделяет этих взглядов, становится удобным способом заставить людей участвовать в коллективной иллюзии.

И это тоже — смерть.

Всё это складывается в одну крайне неприятную картину.

В самой этой якобы эгалитарной поддержке маргинализированных и слабых скрыта одна из самых крайних форм элитизма. Ты не являешься «Х», а значит, не способен понять. Мы якобы обладаем особым знанием, обусловленным нашим положением и нашими качествами, и ты не можешь этого знать — ты можешь только подчиниться. Если это не определение «аристократии худших», то мне было бы интересно услышать, каким может быть такое определение.

А дальше неизбежно возникают все те же злоупотребления, которыми сопровождалась любая «аристократия по божественному праву». Подавление и наказание инакомыслия объявляется справедливостью, потому что мы правы, а вы ошибаетесь. Всё, что не является «таким же, как мы», должно быть уничтожено. Мы заранее, как аксиому, объявили это злом.

Как ещё это назвать, если не фундаменталистской религией, распространяющей свою догму посредством священной войны? Вот что я хотел бы добавить к идеям Кшиштофа.

«Джихадизация» постмодернистских идей Деррида и ему подобных.

Деконструктивизм изначально был саморазрушающимся. Вы деконструировали господствующую парадигму, делали её семантически бессвязной, разбивая её на фрагменты; затем сами становились господствующей парадигмой и, в свою очередь, подвергались деконструкции. В результате всё неизбежно скатывалось либо к дадаизму, либо к нигилизму и в любом случае оставалось запертым в пределах салонов и академических семинаров. Дальше этому было просто некуда развиваться.

То, что изменило ситуацию и превратило её в нечто куда более опасное, — это введение «неподлежащего сомнению центрального постулата». В философию добавляется элемент, создающий пространство, где можно «наносить удары без риска получить ответ». Из этой защищённой зоны можно критиковать и разбирать на части всё остальное, но сама она не может быть подвергнута такому же анализу.

Например, берётся идея: «Все отношения сводятся к власти, а вся власть сводится к расе, полу, сексуальной идентичности, маргинализации или привилегиям». И затем требуют, чтобы именно эта идея стала осью, вокруг которой должно вращаться всё остальное.

Так появилась готовая замена категории «богатство/класс», позволившая использовать старые марксистские схемы завоевания общества, просто переименовав их в «социальную справедливость».

Тот же самый вектор атаки — только под новым брендом.

Именно это позволило первоначальной идее «критической теории» обрести свою окончательную форму: «Вы можете деконструировать всё что угодно, кроме нашей основной догмы». Тем самым это центральное положение одновременно становилось нечестным, произвольным и неопровергаемым, а любые попытки подвергнуть его критике были заранее запрещены.

Всё это превратилось в кафкианскую ловушку, где критика самой доктрины служит доказательством её правоты и рассматривается как свидетельство того, что человек недостаточно «просвещён» (woke) и нуждается в перевоспитании. Французская интеллектуальная салонная игра превратилась в догматический светский джихад, центральным принципом которого стал захват власти посредством непрерывных и ожесточённых атак на тех, кого объявляли еретиками, а любое несогласие объявлялось «злом», что, в свою очередь, оправдывало любые действия — какими бы жестокими или нелиберальными они ни были, — ради его подавления. Совсем не случайно столь многие из этих людей, полезных идиотов или нет, испытывают явную симпатию к Мао. «Как оправдать необходимость подвергнуть тебя сеансу публичного покаяния?» — именно этот вопрос всегда занимал центральное место в их сознании.

Подозреваю, что именно здесь многие идеи Франкфуртской школы вышли на первый план. Те, кто со мной не согласен, не могут быть в здравом уме. Они больны. Им нужна помощь. Ради их же собственного блага. Лишить их самостоятельности — значит оказать им услугу. Видите? Ведь хорошие люди здесь — это мы: сочувствующие, заботливые, искренне желающие помочь больным, даже если сами они не понимают, что нуждаются в этой помощи. Джозеф Хеллер бы заплакал. А Йозеф Геббельс встал бы и зааплодировал.

Возможно, французы не просто придали эстетическую форму идее инверсии, согласно которой «терпимость к неправильным идеям сама по себе является угнетением». Возможно, именно они связали воедино Маркса и Маркузе, создав новую «маркскузианскую» систему — своего рода союз различных течений, объединённых желанием разрушить Запад.

(Подозреваю, что ислам столь быстро распознал в этом нечто близкое именно потому, что подобная практика давно является частью и его собственного подхода. Ислам имеет долгую историю использования марксистских авангардов для подготовки почвы, а затем обращается против них, устанавливая уже полноценную теократию. Спросите у Ирана, чем это закончилось.)

Соедините эти методы и эту идеологию с государственной системой образования как фабрикой идеологической обработки, а также с массовым перепроизводством посредственных и ниже среднего интеллектуалов за счёт кредитов или государственного финансирования «высшего образования», создающего суррогатную элиту по принципу карго-культа, — и вы получите настоящий котёл ошибочно понятого активизма, который воспринимает собственную посредственность и несправедливость как следствие чужого зла.

И чем хуже они становятся, тем сильнее обвиняют в этом вас. Им не оставили никакого другого выхода, кроме признания того, что их тщательно сконструированные внешние идентичности, лишённые каких-либо объективных представлений о добродетели или прогрессе, не просто несостоятельны, но сами по себе оказываются угнетающими и разрушительными. Но сделать этого они не могут, потому что выросли с убеждением, что добро и зло, добродетель и порок — всего лишь вопросы мнения, а само это мнение определяется тем, в чьих руках находится кнут.

Подлинный моральный релятивизм — универсальный растворитель цивилизации.

Моральный релятивизм не может существовать в системе свободы — они по своей природе несовместимы.

Рано или поздно кто-то неизбежно заявляет: «Мои моральные принципы исключают ваши, и поскольку ваше право придерживаться их не является абсолютным, я запрещаю вам это».

Не существует никакого высшего разума или высшей этики — существуют лишь взгляды тех, кто в данный момент находится у власти.

Некоторые утверждают, что то же самое относится и к общественному договору: что он, как и идея республики, основанной на правах, представляет собой всего лишь ещё одну идеологию, навязанную другим. Однако и реальность, и философия указывают на ошибочность этого утверждения.

Достаточно посмотреть на результаты. Приводят ли системы, основанные на правах и согласии, к процветанию людей и свободе? Приводят ли марксистские системы к бедности, лишениям и насильственному подчинению? Вот вам и ответ. Законы общественного устройства столь же необязательны к нарушению, как и законы физики.

Задайте вопрос: «Что происходит, если человек говорит “нет”?» Из общественного договора всегда можно выйти, и после этого правильным результатом должно быть одно: «оставьте его в покое», пока он сам остаётся мирным. Человек свободен вступать в любые другие договоры — общественные или какие-либо ещё, — и, пока они основаны на добровольном согласии, общественный договор не имеет к ним никаких претензий. Создайте коммуну или коллектив, объединяйте усилия и имущество, приглашайте или нанимайте людей по любым критериям, которые сочтёте нужными. Никто не вправе вам это запрещать. (Разумеется, критика того, что США в начале XX века значительно отошли от этих принципов, вполне обоснованна.)

Но никакая морально-релятивистская система коллективизма или господства не может допустить право свободных людей сказать «нет». Во-первых, потому что ей необходима принудительная власть, чтобы заставить людей подчиниться её идеям. Во-вторых, потому что те, кто подчинится, будут жить настолько заметно хуже тех, кто не подчинился, что само существование такого сравнения становится для неё невыносимым.

Как вопрос элементарного выживания, такие системы неизбежно начинают войну против всего, что работает, что ведёт к богатству, процветанию и свободе. (Всё красивое, как правило, тоже попадает в список врагов.)

Именно поэтому идея о том, что «людей с неправильными убеждениями необходимо заставить замолчать и устранить», всегда идёт рука об руку с марксизмом и коллективизмом.

Без этого они проигрывают уже одним сравнением. Очень трудно удерживать верующих в состоянии покорности и бедности, когда живущие по соседству еретики богаты и свободны.

Именно поэтому Маркс нашёл в Маркузе новый, более изощрённый предлог для тех же самых игр с отрицательной суммой.

Нетерпимость к любым идеям, объявленным «реакционными», «противоречащими движению», поддерживающим существующие структуры власти, независимые институты (или даже саму мысль о том, что захват институтов — это плохо), объявляется справедливостью. Это и есть Маркузе 101. Говорить должны только мы. Они выворачивают саму идею терпимости наизнанку и утверждают, что цензура — это и есть толерантность, потому что любая речь против них не просто нетерпима, а зла. Они присваивают себе язык свободы, чтобы оправдать тиранию. Это торжество Геббельса над Хеллером. «Уловка-22» становится образом жизни, а обвинение противника в том, в чём виноват ты сам, превращается в оправдание собственных действий. В самом основании этой системы лежит светская религиозная догма: «Вот истина. Никто не вправе её ставить под сомнение. И во имя всепрощающего и гуманного движения следует предать огню каждого еретика, который осмелится это сделать».

Картина получается довольно мрачная.

Позволить таким людям занять господствующее положение в академической среде и образовании было серьёзной ошибкой. Образование не настолько важно, чтобы его нельзя было доверить свободному рынку и частной инициативе. Оно слишком важно, чтобы не доверить его им.

Вы действительно думали, что государственные школы не будут преподавать государственническую идеологию? Пора проснуться и почувствовать запах того, что вам подсовывают, пока вас окончательно этим не засыпали.

Объявлять прекрасное «уродливым» и «угнетающим» — это тактика. Ничего из этого не является нормальным. Это инверсия, господство и захват. Это завоевание. Нормализация нормальности означает отказ принять этот абсурд, удар по его фундаментальным идеям и возвращение к собственным.

И снова, мне кажется, Кшиштоф предлагает здесь полезную (и поэтичную) схему. (Нумерация пунктов — моя.) Здесь нет никакой случайности — только необходимость. И слишком многие, из-за собственного безразличия и доверчивости, попались на это.

Любая цивилизация держится на трёх столпах:

• истина существует и доступна разуму;
• добро можно отличить от зла;
• существует наследие, достойное передачи следующим поколениям.

И каждое из этих положений верно и жизненно необходимо.

Атаки на эти идеи не случайны, потому что именно они являются основой, на которой строится и сохраняется всё жизнеспособное.

Прежде всего это основано на устойчивости, уверенности в себе, вере (религиозной или философской, мировоззренческой), а также — при всей суровости этой необходимости — на силе и, в конечном счёте, на способности к насилию.

Авторы нашей Конституции это понимали.

Именно поэтому они закрепили эту идею в самом обосновании существования нашего государства и нашего стремления оставаться свободными.

Такие идеи требуют своей цены, и эта цена оплачивается кровью патриотов и тиранов.

Постоянные читатели Discerning Cattitudes знают, что мне очень нравится слово ungovernable («неподвластный управлению»), но его смысл легко понять неправильно.

Ungovernable не означает отсутствие управления.

Оно означает, что власть осуществляется с согласия управляемых, потому что государство (и так должно быть) больше боится своего народа, чем народ боится государства.

Неподвластные управлению люди вполне могут — и должны — быть мирными и законопослушными. Они должны стремиться к существованию институтов, которым можно доверять и которые способствуют поддержанию такого мирного порядка.

Но этот мир и этот порядок всегда должны опираться на возможность изменить или упразднить правительство либо институт, ставший разрушительным для этих целей.

Когда же это соотношение переворачивается и гражданин начинает жить в страхе перед государством, перед его узаконенным грабежом и присвоением чужих прав и самостоятельности, тирания становится образом жизни, а вместе с ней неизбежно возникает класс тиранов, придумывающих всё новые предлоги представить своё ограбление как добродетель.

В конечном счёте государство, уверенное, что его народ не способен ему сопротивляться, вряд ли надолго останется заслуживающим доверия.

Прежде всего это основано на устойчивости, уверенности в себе, вере (религиозной либо философской, мировоззренческой), а также — при всей жестокости этой необходимости — на силе и, в конечном счёте, на способности к насилию.

Авторы нашей Конституции прекрасно это понимали.

Именно поэтому они заложили эту мысль в само обоснование существования нашего государства и нашего стремления оставаться свободными.

Не существует никакой «особой морали», согласно которой поступки, являющиеся безнравственными для отдельного человека, вдруг становятся нравственными, если их совершает коллектив. Всё как раз наоборот. Государства должны подчиняться более высоким и более строгим моральным требованиям, если они хотят быть достойными той власти, которую добровольно передают им граждане.

Возможность изменить устройство государства или заменить угнетающее государство независимо от желания самого этого государства — это одновременно и гражданский долг, и гарантия гражданской безопасности.

Каждый, кто утверждает обратное, пытается вам что-то продать.

(И, скорее всего, этим товаром является ваше подчинение.)

Оригинал

Перевод: Наталия Афончина

Редактор: Владимир Золоторев