Мантия науки

Введение

Осуждая сциентизм в изучении человека, мы не должны совершать ошибку и отвергать саму науку. Если мы поступим так, то окажем сциентизму слишком большую честь и безоговорочно примем его притязание на то, что именно он представляет собой единственный научный метод. Если сциентизм является, как мы считаем, неправильным методом, то он не может быть по-настоящему научным. В конце концов, наука означает scientia — истинное знание; она старше и мудрее, чем позитивистско-прагматистская попытка монополизировать этот термин.

Сциентизм — это глубоко ненаучная попытка некритически перенести методологию естественных наук на изучение человеческой деятельности. Обе области исследования действительно должны изучаться с помощью разума — способности ума распознавать реальность. Но именно поэтому становится чрезвычайно важно не упускать из виду ключевое свойство человеческой деятельности: человек, единственный в природе, обладает рациональным сознанием.

Камни, молекулы, планеты не могут выбирать свой путь; их поведение строго и механически предопределено. Только люди обладают свободной волей и сознанием: они сознают и могут — более того, вынуждены — выбирать направление своих действий.¹ Игнорировать этот фундаментальный факт человеческой природы — игнорировать его волю и свободу выбора — значит искажать факты реальности и тем самым быть глубоко и радикально ненаучным.

Необходимость выбора означает, что в каждый данный момент человек действует ради достижения некоторой цели в ближайшем или более отдалённом будущем. Шаги, которые он предпринимает для достижения своих целей, являются его средствами. Человек рождается без врождённого знания о том, какие цели следует выбирать и какие средства использовать для их достижения. Не имея врождённого знания о том, как выживать и процветать, он должен учиться выбирать цели и средства, и на этом пути он может совершать ошибки. Но только его разум способен показать ему его цели и способы их достижения.

Мы уже начали возводить первые блоки многоэтажного здания подлинных наук о человеке, и все они основаны на факте человеческой воли.² На формальном факте того, что человек использует средства для достижения целей, основывается наука праксеология, или экономика; психология изучает, как и почему человек выбирает содержание своих целей; технология показывает, какие конкретные средства ведут к различным целям; этика использует данные всех наук, чтобы направлять человека к тем целям, к которым ему следует стремиться и, следовательно, к соответствующим средствам.

Ни одна из этих дисциплин не имеет никакого смысла в рамках сциентистских предпосылок. Если люди подобны камням, если они не являются целеустремлёнными существами и не стремятся к достижению целей, тогда не существует ни экономики, ни психологии, ни этики, ни технологии — вообще никакой науки о человеке.

Проблема свободной воли

Прежде чем двигаться дальше, мы должны остановиться и рассмотреть обоснованность свободной воли, поскольку странным образом догма детерминизма часто принимается как единственно научная позиция. И хотя многие философы продемонстрировали существование свободной воли, это понятие слишком редко применялось к «общественным наукам».

Прежде всего, каждый человек непосредственно знает из самонаблюдения, что он выбирает. Позитивисты и бихевиористы могут сколько угодно насмехаться над интроспекцией, но фактом реальности остаётся то, что сознательный человек посредством самонаблюдения знает, что он обладает сознанием и что он действует. Что же, собственно, могут противопоставить детерминисты этому факту интроспекции? Лишь слабую и вводящую в заблуждение аналогию, заимствованную из физических наук. Верно, что вся лишённая разума материя детерминирована и не имеет целей. Но крайне неправомерно (и, более того, является предвосхищением вывода), просто и некритически переносить модель физики на человека.

Почему, в самом деле, мы вообще принимаем детерминизм в природе? Причина, по которой мы говорим, что вещи детерминированы, заключается в том, что каждая вещь должна обладать специфическим способом существования. Обладая специфическим существованием, она должна иметь специфические, поддающиеся определению и разграничению свойства; иными словами, каждая вещь должна иметь специфическую природу. Следовательно, каждая сущность может действовать или вести себя только в соответствии со своей природой, а любые две сущности могут взаимодействовать лишь в соответствии со своими соответствующими природами. Поэтому действия каждой сущности обусловлены и определяются ее природой.³

Хотя большинство вещей не обладает сознанием и потому не преследуют никаких целей, существенным свойством человеческой природы является наличие сознания, а потому его действия определяются им самим — тем выбором, который делает его разум.

В лучшем случае детерминизм, примененный к человеку представляет собой лишь программу на будущее. Несмотря на самоуверенные заявления, повторяющиеся на протяжении нескольких столетий, ни один детерминист не создал ничего хотя бы отдалённо напоминающего теорию, определяющую все человеческие действия. Разумеется, бремя доказательства должно лежать на том, кто выдвигает теорию, особенно если эта теория противоречит первичным впечатлениям человека. По меньшей мере, мы вправе сказать детерминистам, чтобы они воздержались от заявлений до тех пор, пока не смогут представить свои детерминации — включая, конечно, заранее определённые предсказания реакции каждого из нас на их детерминистскую теорию. Но можно сказать гораздо больше.

Детерминизм применительно к человеку, является внутренне противоречивым тезисом, ведь человек, который его использует, неявно опирается на существование свободной воли. Если идеи, которые мы принимаем, детерминированы, тогда X, детерминист, детерминирован верить в детерминизм, тогда как Y, сторонник свободной воли, столь же детерминирован верить в собственное учение. Поскольку человеческий разум, согласно детерминизму, не свободен мыслить и приходить к выводам о реальности, для X абсурдно пытаться убедить Y или кого-либо ещё в истинности детерминизма. Короче говоря, детерминист вынужден полагаться для распространения своих идей на недетерминированный, свободный выбор других людей — на их свободную волю принять или отвергнуть эти идеи.⁴

Точно так же различные разновидности детерминистов — бихевиористы, позитивисты, марксисты и так далее — неявно претендуют на особое исключение для самих себя из собственных детерминистских систем.⁵ Но если человек не может утверждать некоторое положение, не используя при этом его отрицание, то он не просто запутывается в неразрешимом противоречии; он тем самым признаёт отрицание этого положения аксиомой.⁶

Существует и связанное с этим противоречие. Детерминисты заявляют, что когда-нибудь смогут определить, каким будет человеческий выбор и действия. Но согласно их собственным предпосылкам, их знание этой детерминистской теории также является детерминированным. Как же тогда они могут претендовать на всеведение, если объём их собственного знания также детерминирован и, следовательно, произвольно ограничен? Более того, если наши идеи детерминированы, то у нас нет никакой возможности свободно пересматривать свои суждения и приходить к истине — будь то истина детерминизма или чего-либо другого.⁷ Таким образом, чтобы отстаивать свою доктрину, детерминист должен поместить себя и свою теорию вне якобы всеобщей сферы детерминизма, то есть он вынужден пользоваться свободной волей.

Эта опора детерминизма на собственное отрицание является частным случаем более общего принципа: попытка использовать разум для отрицания способности разума служить средством достижения знания является внутренне противоречивой. Такое противоречие скрыто в ныне модных высказываниях вроде: «разум показывает нам, что разум слаб» или «чем больше мы знаем, тем больше понимаем, как мало мы знаем».⁸

Некоторые могут возразить, что человек на самом деле не свободен, поскольку он обязан подчиняться законам природы. Однако утверждать, что человек несвободен потому, что не способен сделать всё, что ему может захотеться, — значит смешивать свободу и способность.⁹ Совершенно абсурдно определять «свободу» как способность существа совершить невозможное действие, нарушить собственную природу.¹⁰

Детерминисты часто подразумевают, что идеи человека неизбежно определяются идеями других людей, «общества». Однако A и B могут услышать одну и ту же идею; A может принять её как истинную, тогда как B её не примет. Следовательно, каждый человек обладает свободой принять или не принять ту или иную идею либо ценность. Верно, что многие люди некритически перенимают идеи других. Однако этот процесс не может уходить в бесконечный регресс. В какой-то момент любая идея должна была возникнуть впервые; то есть она не была заимствована у других, а была выработана каким-то разумом самостоятельно и творчески. Это логически необходимо для любой идеи. Следовательно, «общество» не может диктовать идеи.

Если человек вырастает в мире, где принято считать, что «все рыжеволосые — демоны», он всё равно свободен, взрослея, заново обдумать этот вопрос и прийти к иному выводу. Если бы это было не так, однажды принятые идеи никогда не могли бы изменяться. Следовательно, мы приходим к выводу, что подлинная наука требует признания детерминизма в отношении физической природы и свободной воли в отношении человека, причём по одной и той же причине: каждая вещь должна действовать в соответствии со своей специфической природой. А поскольку люди свободны принимать идеи и действовать на их основе, причиной появления идей никогда не являются сами внешние события или стимулы; напротив, разум свободно принимает те или иные идеи относительно внешних событий.

Дикарь, младенец и цивилизованный человек будут совершенно по-разному реагировать на один и тот же стимул — будь то авторучка, будильник или пулемёт, — поскольку каждый разум обладает различными представлениями о значении и свойствах данного предмета.¹¹ Поэтому давайте больше никогда не будем говорить, что Великая депрессия 1930-х годов заставила людей принять социализм или интервенционизм (или что бедность заставляет людей принимать коммунизм).

Депрессия действительно существовала, и она побудила людей задуматься над этим поразительным событием. Но то, что они приняли социализм или его разновидности в качестве выхода из ситуации, не было предопределено самим событием; они с тем же успехом могли выбрать laissez-faire, буддизм или любое другое предполагаемое решение. Решающим фактором была идея, которую люди решили принять. Что заставило людей принять именно эти идеи?

Здесь историк может перечислять и взвешивать различные факторы, однако он всегда должен останавливаться перед конечным фактом свободы воли. Так, в каждом конкретном случае человек может свободно решить либо самостоятельно обдумать проблему, либо некритически принять идеи, предложенные другими. Разумеется, большинство людей, особенно в абстрактных вопросах, предпочитают следовать идеям, предлагаемым интеллектуалами.

Во время Великой депрессии существовало множество интеллектуалов, предлагавших в качестве лекарства от депрессии этатизм или социализм, и очень немногие выступали за laissez-faire или абсолютную монархию. Осознание того, что именно идеи, свободно принимаемые людьми, определяют общественные институты, а не наоборот, проливает свет на многие важнейшие области изучения человека.

Руссо и многочисленные современные последователи, считающие, что человек по своей природе добр, но развращается своими институтами, в конечном итоге сталкиваются с вопросом: а кто, кроме людей, создал эти институты? Склонность многих современных интеллектуалов идеализировать первобытного человека (а также ребёнка — особенно ребёнка, получившего «прогрессивное» воспитание), «естественную» жизнь благородного дикаря Южных морей и тому подобное, возможно, имеет те же корни.

Нам также постоянно говорят, что различия между относительно изолированными племенами и этническими группами «культурно обусловлены»: племя X является умным или миролюбивым благодаря культуре X; племя Y — ограниченным или воинственным благодаря культуре Y. Если мы полностью осознаем, что люди каждого племени сами создали свою культуру (если только не предполагать её создание неким мистическим deus ex machina), то увидим, что такое популярное «объяснение» ничуть не лучше объяснения снотворного действия опиума его «усыпляющей силой». Более того, оно даже хуже, поскольку дополнительно включает ошибку социального детерминизма.

Несомненно, против данного обсуждения свободы воли и детерминизма будет выдвинуто обвинение в «односторонности» и в том, что оно игнорирует якобы очевидный факт многофакторности и взаимозависимости всей жизни. Однако не следует забывать, что сама цель науки состоит в поиске более простых объяснений для более широкого круга явлений. В данном случае мы сталкиваемся с тем фактом, что логически может существовать только один окончательный источник власти над действиями человека: либо его собственная свободная воля, либо какая-то причина, находящаяся вне этой воли. Третьего варианта не существует. Не существует никакой промежуточной позиции. Поэтому модный эклектизм современной науки в данном случае должен уступить суровой реальности закона исключённого третьего.

Если существование свободной воли обосновано, то как можно доказать существование сознания как такового? Ответ прост: доказать — значит сделать очевидным то, что ещё не является очевидным. Однако некоторые положения уже могут быть очевидны для самого субъекта, то есть быть самоочевидными. Самоочевидная аксиома, как мы уже указывали, представляет собой такое положение, которое невозможно отрицать, не используя при этом саму аксиому в попытке её отрицания. Существование сознания не только очевидно каждому из нас благодаря непосредственной интроспекции, но и является фундаментальной аксиомой, поскольку сам акт сомнения в существовании сознания должен осуществляться сознанием.¹²Таким образом, бихевиорист, отвергающий сознание ради «объективных» лабораторных данных, вынужден полагаться на сознание своих коллег по лаборатории, чтобы они сообщили ему эти данные.

Ключом к сциентизму является отрицание существования индивидуального сознания и воли. ¹³Это отрицание принимает две основные формы: применение механических аналогий из физических наук к отдельным людям и применение органических аналогий к таким фиктивным коллективным целым, как «общество». Во втором случае сознание и воля приписываются не отдельным людям, а некоторому коллективному органическому целому, частью которого индивид является лишь как детерминированная клетка. Оба подхода представляют собой различные аспекты отрицания индивидуального сознания.

Ложные механические аналогии сциентизма

Сциентистский метод в изучении человека почти полностью строится на аналогиях, заимствованных из естественных наук. Ниже приведены некоторые из наиболее распространённых механистических аналогий.

Человек как сервомеханизм. Подобно тому как Бертран Рассел, один из лидеров сциентизма, переворачивает реальность с ног на голову, приписывая детерминизм людям и свободную волю физическим частицам, в последнее время стало модным утверждать, что современные машины «мыслят», а человек является лишь сложной разновидностью машины или «сервомеханизма».¹⁴ При этом упускается из виду, что машины, какими бы сложными они ни были, представляют собой всего лишь устройства, созданные человеком для служения человеческим целям и задачам. Их действия заранее заданы их создателями, и машины никогда не могут действовать иначе или внезапно принять новые цели и начать их преследовать.

В конечном счёте они не могут этого сделать потому, что машины не являются живыми существами и, следовательно, уж точно не обладают сознанием. Если же люди являются машинами, то детерминисты, помимо необходимости ответить на приведённую выше критику, должны также ответить на вопрос: кто создал людей и с какой целью? Для материалистов это довольно неудобный вопрос.¹⁵

Социальная инженерия. Сам этот термин подразумевает, что люди ничем не отличаются от камней или других физических объектов и поэтому должны проектироваться и перестраиваться «социальными» инженерами точно так же, как перестраиваются материальные объекты.

Когда Рексфорд Тагвелл в своей знаменитой поэме времён расцвета Нового курса писал: …

Я собрал свои инструменты и свои чертежи,
Мои планы завершены и практичны.
Я засучу рукава — и переделаю Америку.

…невольно задаёшься вопросом, считали ли его восхищённые читатели себя среди инженеров, руководящих процессом, или же среди того сырья, которое должно было быть «переделано».¹⁶

Построение моделей. Экономика, а в последнее время и политология, были поражены эпидемией «построения моделей». ¹⁷Люди больше не создают теории; теперь они «строят» модели общества или экономики. Однако, похоже, никто не замечает странной неуместности этого понятия. Инженерная модель представляет собой точную уменьшенную копию, то есть объект, находящийся в точном количественном соответствии с отношениями, существующими в данной структуре реального мира. Но «модели» экономической и политической теории — это всего лишь несколько уравнений и понятий, которые даже в лучшем случае способны лишь приблизительно отражать немногие из многочисленных отношений, существующих в экономике или обществе.

Измерение. Первоначальным девизом Эконометрического общества было: «Наука есть измерение». Этот идеал был целиком перенесён из естественных наук. Лихорадочные и бесплодные попытки измерить интенсивные психические величины в психологии и экономике исчезли бы, если бы было осознано, что само понятие измерения предполагает необходимость объективной протяжённой единицы, которая служит мерой. Однако величины сознания по своей природе являются интенсивными и поэтому не поддаются измерению.¹⁸

Математический метод. Не только измерение, но и использование математики вообще в общественных науках и философии представляет собой неправомерный перенос методов физики. Прежде всего, математическое уравнение предполагает существование величин, которые могут быть приравнены друг к другу, а это, в свою очередь, предполагает наличие единицы измерения для этих величин.

Во-вторых, математические отношения являются функциональными; то есть переменные взаимозависимы, а определение причинной переменной зависит от того, какая величина принимается как данная, а какая изменяется.

Такая методология уместна в физике, где объекты сами не являются причиной своих действий, а определяются обнаруживаемыми количественными законами собственной природы и природы взаимодействующих объектов. Но в человеческой деятельности причиной выступает свободный выбор человеческого сознания, и именно эта причина порождает определённые следствия. Поэтому математическое понятие взаимно определяющей «функции» здесь неуместно.

Более того, само понятие «переменной», столь часто используемое в эконометрике, является неправомерным. Физика способна формулировать законы только благодаря обнаружению постоянных величин. Понятие «переменной» имеет смысл лишь в том случае, если существуют вещи, которые не являются переменными, а остаются постоянными. Однако в человеческой деятельности свободная воля исключает существование каких-либо количественных постоянных величин (включая постоянные единицы измерения).

Все попытки обнаружить такие постоянные величины (например, строгая количественная теория денег или кейнсианская «функция потребления») были изначально обречены на неудачу. Наконец, такие основные инструменты математической экономики, как математический анализ, совершенно не подходят для изучения человеческой деятельности, поскольку они предполагают бесконечно малую непрерывность. Хотя подобные понятия могут правомерно описывать полностью детерминированную траекторию физической частицы, они серьёзно вводят в заблуждение при описании волевых действий человека.

Такие волевые действия могут происходить только в виде дискретных, а не бесконечно малых шагов — шагов, достаточно крупных, чтобы быть воспринимаемыми человеческим сознанием. Следовательно, предпосылки непрерывности, лежащие в основе математического анализа, не подходят для изучения человека. К числу других метафор, механически и вводящим в заблуждение образом перенесённых из физики, относятся: «равновесие», «эластичность», «статика и динамика», «скорость обращения» и «трение».

«Равновесие» в физике представляет собой состояние, в котором объект пребывает. Но в экономике или политике такого состояния равновесия в действительности никогда не существует; существует лишь тенденция к его достижению. Более того, термин «равновесие» обладает эмоциональными коннотациями, поэтому оставался лишь небольшой шаг до следующего злоупотребления — представления равновесия не только как возможного состояния, но и как идеала, с помощью которого следует оценивать все существующие институты.

Однако человек по самой своей природе вынужден постоянно действовать; следовательно, пока он жив, он не может находиться в состоянии равновесия. Поэтому такой идеал не только недостижим, но и неуместен.

Понятие «трения» используется сходным образом. Некоторые экономисты, например, предполагают, что люди обладают «совершенным знанием», что факторы производства обладают «совершенной мобильностью» и так далее, а затем легкомысленно объявляют все трудности применения этих абсурдных предположений к реальному миру простыми проблемами «трения», подобно тому как физические науки вводят трение в свои «совершенные» модели. На деле подобные предпосылки делают всеведение стандартом или идеалом. Но всеведение не может существовать в силу самой природы человека.

Ложные органические аналогии сциентизма

Органические аналогии приписывают сознание или другие органические свойства «социальным целым», которые в действительности являются лишь обозначениями взаимоотношений между индивидами. ¹⁹ Подобно тому как в механистических метафорах отдельные люди подчиняются и детерминируются, здесь они превращаются в лишённые разума клетки некоего социального организма.

Хотя сегодня немногие прямо заявят, что «общество является организмом», большинство социальных теоретиков придерживаются доктрин, которые подразумевают именно это.

Рассмотрим, например, такие утверждения, как: «Общество определяет ценности своих отдельных членов»; или «Действия индивида определяются ролью, которую он играет в группе, к которой принадлежит»; и тому подобные.

Столь же широко распространены понятия «общественное благо», «общее благо», «общественное благосостояние» и другие подобные термины. Все эти понятия основаны на скрытой предпосылке, что где-то существует живой органический субъект под названием «общество», «группа», «общественность», «сообщество», и что этот субъект обладает ценностями и преследует цели. Более того, эти образования рассматриваются не просто как живые сущности; предполагается, что они существуют более фундаментально, чем отдельные люди, а их цели, безусловно, имеют приоритет над целями индивидов.

Иронично, что самопровозглашённые апостолы «науки» предаются откровенному мистицизму, предполагая реальное существование подобных сущностей.²⁰ Следовательно, такие понятия, как «общественное благо», «общее благосостояние» и тому подобные, следует отбросить как грубо ненаучные. И когда в следующий раз кто-либо начнёт проповедовать приоритет «общественного блага» над благом отдельного человека, мы должны спросить: кто именно в данном случае является этой «общественностью»? Следует помнить, что в лозунге, ставшем популярным в 1930-х годах для оправдания государственного долга, — «Мы должны только самим себе» — для каждого человека существует огромная разница между тем, входит ли он в число «мы» или в число тех самых «самих себе». ²¹

Аналогичная ошибка совершается как сторонниками, так и противниками рыночной экономики, когда рынок называют «безличным». Люди часто жалуются, что рынок слишком «безличен», потому что не предоставляет им большей доли материальных благ. При этом упускается из виду, что «рынок» не является какой-то живой сущностью, принимающей хорошие или плохие решения. Это всего лишь обозначение отдельных людей и их добровольных взаимодействий.

Если A считает, что «безличный рынок» платит ему недостаточно, то на самом деле он говорит, что индивиды B, C и D не готовы платить ему столько, сколько он хотел бы получать. «Рынок» — это действия отдельных людей. Точно так же, если B считает, что «рынок» платит A недостаточно, то B совершенно свободен вмешаться и компенсировать разницу. Ему не препятствует в этом никакое чудовище по имени «рынок».

Одним из примеров широкого распространения органической ошибки являются рассуждения о международной торговле. Так, в эпоху золотого стандарта звучали тревожные возгласы о том, что «Англия», «Франция» или какая-либо другая страна находится в смертельной опасности, потому что она «теряет золото». В действительности происходило следующее: англичане или французы добровольно отправляли золото за границу, тем самым создавая для банков своих стран угрозу необходимости выполнять обязательства (выплачивать золото), которые они не могли исполнить. Но использование органической метафоры превращало серьёзную банковскую проблему в расплывчатый национальный кризис, за который каким-то образом нёс ответственность каждый гражданин. ²²

До сих пор мы обсуждали те органические концепции, которые предполагают существование фиктивного сознания в некоем коллективном целом. Однако существует и множество примеров других вводящих в заблуждение биологических аналогий в изучении человека. Мы часто слышим, например, о «молодых» и «старых» нациях, словно двадцатилетний американец каким-то образом «моложе» француза того же возраста. Мы читаем о «зрелых экономиках», как будто экономика должна сначала быстро расти, а затем становиться «зрелой».

Современная мода на «экономику роста» предполагает, что каждая экономика каким-то образом предназначена, подобно живому организму, «расти» заранее определённым образом и с определённой скоростью. (При этом в общем энтузиазме упускается из виду, что слишком многие экономики «растут» в обратном направлении.)

То, что все эти аналогии представляют собой попытки отрицать индивидуальную волю и сознание, было отмечено миссис Пенроуз. Говоря о биологических аналогиях применительно к фирмам, она пишет:

«Когда в экономике появляются явные биологические аналогии, они неизменно заимствуются из той области биологии, которая занимается немотивированным поведением организмов. … Так же обстоит дело и с аналогией жизненного цикла. У нас нет никаких оснований полагать, что модель роста биологического организма определяется волей самого организма. С другой стороны, у нас есть все основания считать, что рост фирмы определяется волей тех, кто принимает решения в этой фирме… и доказательством этого служит тот факт, что никто не может описать развитие какой-либо конкретной фирмы… иначе как через решения, принятые отдельными людьми».²³

Аксиомы и дедукция

Фундаментальной аксиомой для изучения человека, таким образом, является существование индивидуального сознания, и мы уже увидели многочисленные способы, с помощью которых сциентизм пытается отвергнуть или обойти эту аксиому. Поскольку человек не является всеведущим, он должен учиться; он постоянно принимает идеи и действует на их основе, выбирая цели и средства для их достижения.

На этой простой фундаментальной аксиоме может быть построено огромное дедуктивное здание. Профессор Мизес уже сделал это применительно к экономике, которую он включил в состав науки праксеологии. В центре этой науки находится универсальный формальный факт, что все люди используют средства для достижения выбранных целей, без исследования процесса конкретного выбора этих целей или их обоснования.

Мизес показал, что вся структура экономической мысли может быть дедуцирована из этой аксиомы (с помощью очень небольшого числа дополнительных аксиом).²⁴ Поскольку фундаментальная и другие аксиомы имеют качественный характер, отсюда следует, что положения, выводимые из этих аксиом посредством законов логики, также являются качественными.

Следовательно, законы человеческой деятельности являются качественными, и, более того, должно быть очевидно, что свободная воля исключает существование количественных законов. Например, мы можем сформулировать абсолютный экономический закон: увеличение предложения блага при неизменном спросе понижает его цену.

Но если бы мы попытались с такой же степенью общности указать, насколько именно упадёт цена при определённом увеличении предложения, то натолкнулись бы на непреодолимую скалу свободной воли, которая выражается в различии оценок у разных индивидов.

Само собой разумеется, что аксиоматико-дедуктивный метод в последние десятилетия оказался в немилости почти во всех дисциплинах, кроме математики и формальной логики. Но даже здесь аксиомы часто рассматриваются лишь как условные соглашения, а не как необходимые истины.

Редко какая история философии или научного метода обходится без ритуальных нападок на старомодную аргументацию, исходящую из самоочевидных принципов. Тем не менее, сами последователи сциентизма не свободны от опоры на самоочевидные принципы. В отличие от представителей австрийской школы, которые принимают в качестве самоочевидного то, что невозможно отрицать без противоречия, сциентисты считают самоочевидным утверждение, что методология физики является единственно подлинно научной методологией.

Вкратце эта методология состоит в следующем: наблюдать факты, затем формулировать всё более общие гипотезы для их объяснения и после этого проверять эти гипотезы путём экспериментальной проверки других выводов, сделанных из них. Однако такой метод подходит только для естественных наук, где мы начинаем с познания внешних чувственных данных, а затем пытаемся как можно точнее обнаружить причинные законы поведения наблюдаемых нами объектов. Мы не можем непосредственно знать эти законы; но, к счастью, можем проверять их с помощью контролируемых лабораторных экспериментов, тестируя выведенные из них положения.

В таких экспериментах мы можем изменять один фактор, удерживая все остальные значимые факторы постоянными. Тем не менее процесс накопления знания в физике всегда остаётся достаточно ненадёжным; и, как показывает история науки, по мере роста уровня абстракции всё более вероятным становится появление иной теории, которая объясняет большее число наблюдаемых фактов и потому способна заменить прежнюю теорию.

С другой стороны, при изучении человеческой деятельности правильной является прямо противоположная процедура. Здесь мы начинаем с первичных аксиом; мы знаем, что люди являются причинными агентами, что идеи, которые они принимают посредством свободной воли, управляют их действиями. Поэтому мы начинаем с полного знания абстрактных аксиом, а затем можем строить на их основе систему логических дедукций, вводя лишь несколько дополнительных аксиом для ограничения исследования теми конкретными приложениями, которые нас интересуют.

Кроме того, в человеческих делах существование свободной воли не позволяет проводить контролируемые эксперименты, поскольку идеи и оценки людей постоянно изменяются, а потому ничто не может оставаться неизменным. Следовательно, надлежащей теоретической методологией в изучении человеческой деятельности является аксиоматико-дедуктивный метод.

Законы, выводимые этим методом, имеют более прочное, а не менее прочное основание, чем законы физики, поскольку здесь конечные причины известны непосредственно как истинные, а потому истинны и их логические следствия.

Одной из причин сциентистской ненависти к аксиоматико-дедуктивному методу являются исторические обстоятельства. Так, доктор Э. К. Харвуд, непримиримый сторонник прагматического метода в экономике и общественных науках, критикует Мизеса следующим образом:

«Подобно грекам, доктор Мизес пренебрежительно относится к изменениям. „Праксеология занимается не изменяющимся содержанием деятельности, а её чистой формой и категориальной структурой“. Никто, кто понимает долгую борьбу человечества за более адекватное знание, не станет критиковать Аристотеля за принятие подобной точки зрения две тысячи лет назад. Но всё же это было две тысячи лет назад; неужели экономисты не способны на большее, чем искать свет для своей науки у маяка, который был погашен Галилеевой революцией XVII века?»²⁵

Помимо обычной прагматистской враждебности к аподиктическим законам логики, эта цитата воплощает в себе типичный историографический миф. Зерно истины в исторической картине благородного Галилея, противостоящего антинаучной Церкви, в значительной степени связано с двумя важными ошибками Аристотеля:

а) он рассматривал физические объекты как действующие телеологически и потому в определённом смысле как причинных агентов;

б) он, по необходимости, не мог знать экспериментального метода, который ещё не был разработан, и поэтому считал аксиоматико-дедуктивный качественный метод единственным подходящим как для физических, так и для гуманитарных наук.

Когда в XVII веке были возведены на трон количественные законы и лабораторные методы, частично оправданное отвержение Аристотеля в физике сопровождалось неудачным изгнанием Аристотеля и его методологии также из наук о человеке.²⁶ Это справедливо даже независимо от исторических исследований, показывающих, что схоласты Средневековья были скорее предшественниками, чем мракобесными противниками экспериментальной физической науки.²⁷

Одним из примеров конкретного закона, дедуцированного из нашей фундаментальной аксиомы, является следующий. Поскольку всякое действие определяется выбором действующего лица, любое конкретное действие демонстрирует предпочтение человека в пользу данного действия. Из этого следует, что если A и B добровольно соглашаются совершить обмен (будь он материальным или духовным), то обе стороны делают это потому, что ожидают получить выгоду.²⁸

Наука и ценности: произвольная этика

Обсудив подлинно научный, в отличие от сциентистского, подход к изучению человека, мы можем завершить рассмотрение кратким анализом старого вопроса о соотношении науки и ценностей. Со времён Макса Вебера господствующей позицией в общественных науках, по крайней мере официально, стала Wertfreiheit — ценностная нейтральность: наука сама не должна выносить ценностных суждений, а должна ограничиваться суждениями о фактах, поскольку конечные цели якобы являются лишь вопросом личных предпочтений и не подлежат рациональному обсуждению.

Классический философский взгляд, согласно которому возможна рациональная (то есть в широком смысле слова «научная») этика, был в значительной степени отвергнут. В результате критики Wertfreiheit, отвергнув возможность рациональной этики как самостоятельной дисциплины, начали тайком протаскивать произвольные, ситуативные этические суждения через заднюю дверь каждой отдельной науки о человеке.

Современная мода состоит в том, чтобы сохранять внешний фасад ценностной нейтральности и одновременно небрежно принимать ценностные суждения — не как собственный выбор учёного, а как якобы консенсус ценностей других людей. Вместо того чтобы самостоятельно выбирать свои цели и оценивать явления в соответствии с ними, учёный якобы сохраняет нейтральность, принимая ценности большинства общества.

Короче говоря, выражение собственных ценностей сегодня считается предвзятостью и «необъективностью», тогда как некритическое принятие лозунгов других людей считается высшим проявлением «объективности». Научная объективность больше не означает стремление человека к истине, куда бы она ни привела; теперь она означает следование результатам опроса общественного мнения, отражающего субъективные взгляды других, менее информированных людей.²⁹

Идея, согласно которой ценностные суждения являются самоочевидно правильными просто потому, что их придерживается «народ», типична для общественных наук. Обществовед часто утверждает, что он всего лишь техник, который советует своим клиентам — общественности — как достичь их целей, какими бы эти цели ни были. И он полагает, что таким образом может занимать определённую ценностную позицию, не принимая при этом никаких собственных ценностей.

Пример из недавнего учебника по государственным финансам (области, в которой экономист постоянно сталкивается с этическими вопросами):

«Современное обоснование принципа способности платить (среди экономистов) состоит просто в том факте, что он соответствует консенсусу взглядов относительно справедливости распределения реального дохода и налогового бремени. Вопросы справедливости всегда включают ценностные суждения, и налоговые системы могут оцениваться с точки зрения справедливости только в зависимости от степени их соответствия господствующему в данном обществе консенсусу относительно справедливости».³⁰

Однако таким образом учёный не может избежать собственных ценностных суждений. Человек, который сознательно консультирует преступную группу по поводу наилучших способов вскрытия сейфов, тем самым неявно одобряет саму цель — вскрытие сейфов. Он является пособником до совершения преступления.

Экономист, который советует обществу наиболее эффективный способ достижения экономического равенства, тем самым одобряет цель экономического равенства. Экономист, который советует Федеральной резервной системе, как наиболее эффективно управлять экономикой, тем самым одобряет существование этой системы и её цель — стабилизацию. Политолог, который консультирует государственное ведомство по вопросам реорганизации его аппарата ради повышения эффективности (или уменьшения неэффективности), тем самым одобряет существование этого ведомства и его успешное функционирование.

Чтобы убедиться в этом, достаточно задуматься, как следовало бы поступить экономисту, который выступает против существования Федеральной резервной системы, или политологу, который хотел бы ликвидации данного ведомства. Разве не предал бы он свои принципы, если бы помогал тому, против чего выступает, работать более эффективно? Разве не было бы для него правильнее либо отказаться от консультаций, либо даже способствовать неэффективности этой организации — руководствуясь классическим замечанием одного выдающегося американского промышленника (говорившего о государственной коррупции):

«Слава Богу, что мы не получаем столько правительства, сколько за него платим».

Следует понимать, что ценности не становятся истинными или законными только потому, что их придерживается множество людей; их популярность также не делает их самоочевидными. Экономическая литература изобилует примерами произвольных ценностей, тайком вводимых в работы авторов, которые никогда не стали бы заниматься этическим анализом или разрабатывать этическую систему. Добродетель равенства, как уже отмечалось, просто принимается как нечто само собой разумеющееся без какого-либо обоснования.

Она утверждается не посредством чувственного восприятия реальности и не посредством доказательства того, что её отрицание ведёт к противоречию — а именно это является подлинным критерием самоочевидности, — а путём предположения, что всякий несогласный является негодяем и мошенником. Налогообложение представляет собой область, в которой особенно процветают произвольные ценностные суждения, и это можно проиллюстрировать анализом наиболее почитаемых и, вероятно, самых «здравомысленных» принципов налоговой этики — знаменитых канонов «справедливости» налогообложения Адама Смита.³¹ С тех пор эти каноны рассматривались практически в каждой работе по государственным финансам как самоочевидное евангелие.

Возьмём, например, принцип, согласно которому издержки по сбору любого налога должны быть минимальными. Достаточно очевидно, чтобы включить его даже в самый Wertfrei-трактат? Вовсе нет. Нельзя забывать о точке зрения сборщиков налогов. Они будут выступать за высокие административные издержки налогообложения просто потому, что высокие издержки означают больше возможностей для бюрократической занятости.

На каком основании мы можем назвать бюрократа «неправым» или «несправедливым»? Никакой этической системы для этого не предлагается. Более того, если сам налог по другим причинам считается вредным, то противник налога вполне может выступать за высокие административные расходы именно потому, что в таком случае налог с меньшей вероятностью нанесёт полный ущерб, будучи собран в полном объёме.

Рассмотрим другой, казалось бы, очевидный канон Смита: налог должен взиматься таким образом, чтобы его уплата была удобной. Но и это вовсе не самоочевидно. Противники налога, например, могут желать, чтобы его уплата была намеренно неудобной, чтобы побудить людей восстать против этого обложения.

Или другой принцип: налог должен быть определённым, а не произвольным, чтобы налогоплательщики знали, сколько им придётся платить. Однако и здесь более глубокий анализ выявляет множество проблем. Некоторые могут утверждать, что неопределённость, напротив, выгодна налогоплательщикам, поскольку делает требования более гибкими и тем самым создаёт больше возможностей для подкупа сборщика налогов.

Ещё одна популярная максима заключается в том, что налог должен быть устроен так, чтобы уклониться от него было трудно. Но и здесь ситуация аналогична. Если налог считается несправедливым, то уклонение от него может быть весьма полезным как с экономической, так и с моральной точки зрения.

Цель этих замечаний состояла не в защите высоких издержек по сбору налогов, неудобных налогов, взяточничества или уклонения от уплаты налогов, а в том, чтобы показать: даже самые банальные этические суждения в экономике являются полностью неправомерными. И они неправомерны независимо от того, придерживается ли человек принципа Wertfreiheit или верит в возможность рациональной этики, поскольку такие ситуативные этические суждения нарушают требования обеих школ. Они не являются ни ценностно-нейтральными, ни опираются на какой-либо систематический анализ.

Заключение: индивидуализм против коллективизма в изучении человека

Рассматривая характеристики подлинной науки о человеке в противоположность сциентизму, можно обнаружить ясный и последовательный принцип, отделяющий одно от другого. Подлинная наука о человеке основывается на существовании отдельных человеческих существ, на индивидуальной жизни и сознании. Сторонники сциентизма (доминирующие в современную эпоху) неизменно выступают против признания значимого существования индивидов: биологи отрицают существование жизни; психологи отрицают сознание; экономисты отрицают экономику; политические теоретики отрицают политическую философию.

Вместо этого они утверждают существование и первичность социальных целостностей: «общества», «коллектива», «группы», «нации». По их мнению, индивид должен быть свободен от ценностных суждений, а свои ценности он обязан получать от «общества».

Подлинная наука о человеке рассматривает индивида как центральную фигуру, имеющую фундаментальное эпистемологическое и этическое значение. Сторонники сциентизма, напротив, не упускают ни одной возможности принизить значение индивида и растворить его значимость в значимости коллектива.

При столь радикально противоположных эпистемологиях едва ли можно считать простым совпадением тот факт, что политические взгляды этих двух противостоящих лагерей обычно оказываются соответственно индивидуалистическими и коллективистскими.

Оригинал статьи

Перевод: Наталия Афончина

Редактор: Владимир Золоторев