Дуализм и расчет: чему Мизес научил меня об экономике и капитализме

Марк Твен как-то сказал: «Когда мне было четырнадцать лет, мой отец был настолько невежественным, что я едва мог выносить присутствие старика рядом с собой. Но когда мне исполнился двадцать один год, я был поражен тем, как многому старик успел научиться за семь лет».

У меня был похожий опыт с Human Action Мизеса, хотя и с более высокой исходной точкой. Когда я впервые прочитал эту книгу в выпускном классе школы, она показалась мне потрясающим произведением. Но каждый раз, перечитывая ее в последующие десятилетия, я с удивлением обнаруживал, насколько большему Мизес (как будто бы) успел научиться за это время — не только в экономике, но и в философии, физике и даже математике.

В этом эссе я сосредоточусь на двух ключевых уроках, которые вынес из Human Action и которые не смог в полной мере оценить при первых чтениях этой великой книги. Разумеется, изложение Мизеса оставалось неизменным на протяжении всего времени, однако мое собственное понимание лежащих в основе проблем с годами углубилось.

Теперь я способен в полной мере оценить значение, которое Мизес придавал двум вопросам — а именно: методологическому дуализму, необходимому для экономической науки, и роли экономического расчета в рыночной экономике.

Методологический дуализм

Чтобы понять позицию Мизеса относительно методологического дуализма, нам прежде всего следует напомнить себе его общую концептуальную рамку. Действительно, когда я впервые получил его книгу еще в старших классах школы, я задавался вопросом: «Почему она называется Human Action? Почему не “Экономика” или “Как работает рынок”?»

В самом первом предложении книги, опубликованной в 1949 году, Мизес объясняет, что экономика — это «самая молодая из всех наук» (Mises 1998, 1). Эта новая наука «дала знание, которое нельзя было отнести ни к логике, ни к математике, ни к психологии, ни к физике, ни к биологии». Эта новая наука ознаменовала глубокое преобразование в изучении общества:

«Открытие неизбежной взаимозависимости рыночных явлений опрокинуло старый нормативный подход. Людям, растерянным и пораженным, пришлось столкнуться с новым взглядом на общество. Они с изумлением узнали, что существует иной способ рассматривать человеческое действие, помимо категорий хорошего и плохого, справедливого и несправедливого, праведного и неправедного. В ходе общественных процессов проявляется определенная закономерность явлений, к которой человек должен приспосабливать свои действия, если хочет добиться успеха. Бесполезно подходить к социальным фактам с позицией цензора, который одобряет или осуждает их на основании совершенно произвольных стандартов и субъективных ценностных суждений. Следует изучать законы человеческого действия и общественного сотрудничества так же, как физик изучает законы природы. Человеческое действие и общественное сотрудничество, рассматриваемые как объект науки о данных отношениях, а не как нормативная дисциплина о том, что должно быть, — вот что стало революцией огромного значения как для знания и философии, так и для общественной практики». (2)

Помимо революции, связанной с самим открытием экономической науки, произошла и внутренняя революция, позднее получившая название «маржиналистской революции». Она восходит к открытиям начала 1870-х годов, сделанных независимо друг от друга Карлом Менгером, Леоном Вальрасом и Уильямом Стэнли Джевонсом в области того, что мы теперь называем «теорией субъективной предельной полезности».

Эта теоретическая революция не только опровергла классическую издержковую, или объективную, теорию ценности, но и расширила границы самой науки:

«Долгое время люди не осознавали, что переход от классической теории ценности к субъективной теории ценности был гораздо большим, чем просто заменой менее удовлетворительной теории рыночного обмена более удовлетворительной. Общая теория выбора и предпочтения выходит далеко за пределы того горизонта, который охватывал круг экономических проблем, очерченных экономистами от Кантильона, Юма и Адама Смита до Джона Стюарта Милля. Это гораздо больше, чем просто теория “экономической стороны” человеческой деятельности и стремления человека к благам и улучшению своего материального благосостояния. Это наука о всяком виде человеческого действия. Выбор определяет все человеческие решения. Делая выбор, человек выбирает не только между различными материальными вещами и услугами. Все человеческие ценности предлагаются для выбора. Все цели и все средства, как материальные, так и идеальные, возвышенные и низменные, благородные и неблагородные, выстраиваются в единый ряд и подчиняются решению, которое выбирает одно и откладывает другое. Ничто из того, к чему люди стремятся или чего стараются избежать, не остается вне этой системы, образующей единую шкалу градации и предпочтения. Современная теория ценности расширяет научный горизонт и увеличивает область экономических исследований. Из политической экономии классической школы возникает общая теория человеческого действия — праксеология. Экономические, или каталлактические, проблемы включены в более общую науку и больше не могут быть оторваны от этой связи. Ни одно рассмотрение собственно экономических проблем не может избежать исходного пункта в виде актов выбора; экономика становится частью — хотя до сих пор и наиболее разработанной частью — более универсальной науки, праксеологии». (Mises 1998, 3;)

Таким образом, мы видим, почему Мизес назвал свою книгу Human Action, хотя она и была — как сообщает подзаголовок — трактатом по экономике. Когда революция предельной полезности преобразовала объяснение рыночных цен у экономистов, новая концептуальная конструкция оказалась общей теорией выбора как такового, а не просто «экономического» выбора. И именно это новое понимание — экономики как подмножества праксеологии — кристаллизовало необходимость методологического дуализма.

Чтобы понять почему, сначала процитируем развернутое объяснение Мизеса того, что подразумевается под «человеческим действием»:

«Человеческое действие есть целенаправленное поведение. Или можно сказать: действие — это воля, приведенная в действие и превращенная в активную силу; это стремление к целям и задачам; это осмысленный ответ эго на стимулы и условия окружающей среды; это сознательное приспособление человека к состоянию вселенной, определяющему его жизнь» (11).

Хотя определение «человеческого действия» как «целенаправленного поведения» выглядит простым, в этой двухсловной формуле заключено огромное смысловое содержание. Я могу проиллюстрировать это на тривиальном примере. Предположим, что вы, читатель, видите, как моя рука тянется к бутылке воды, мои пальцы обхватывают ее, рука подносит бутылку к губам, а моя голова запрокидывается назад, пока вода льется мне в открытый рот. Вы могли бы объяснить такие наблюдения словами: «Он хотел пить». Обратите внимание, сколько предпосылок скрыто в этом утверждении.

Во-первых, сама такая форма объяснения отражает решение наблюдателя привлечь субъективную волю как нечто, что каким-то образом помогает нам понять происходящее событие. Совсем не так действует естествоиспытатель: он не «объясняет» водопад словами «земля хотела пить».

Кроме того, описание моего примера утверждением «Он хотел пить» также предполагает, что эта субъективная воля — испытывающая желание утолить жажду — одновременно обладает и некоторой теорией причинности, объясняющей, как именно можно утолить жажду. Иными словами, наблюдатель, видящий человека, пьющего воду, предполагает, что этот человек понимает, почему данное средство способно удовлетворить его желаемую цель.

В-третьих, такое объяснение предполагает, что нематериальная, психическая воля обладает способностью воздействовать на материальный мир. В нашем конкретном примере утверждение «Он хотел пить» имеет смысл лишь в том случае, если предполагается, что я каким-то образом контролирую свои пальцы, руку и рот.

Повторю: все эти замечания тривиальны. Однако лежащие в их основе вопросы невероятно глубоки, хотя в повседневной жизни мы принимаем их как нечто само собой разумеющееся. Вне нашего текущего контекста, если бы я заявил: «Я могу управлять материей силой мысли!», меня бы сочли ненаучным шарлатаном. Но если вы наблюдаете, как моя рука подносит бутылку воды к губам, и замечаете: «Он хотел пить», — вы неявно предполагаете, что мой разум способен управлять материей, по крайней мере в некоторой степени.

Два отдельных мира

Мизес подчеркивал качественную пропасть между субъективным миром сознания и объективным миром материи:

«Разум и опыт показывают нам две отдельные области: внешний мир физических, химических и физиологических явлений и внутренний мир мышления, чувств, оценок и целенаправленного действия. Насколько мы можем судить сегодня, никакой мост не соединяет эти две сферы. Одни и те же внешние события иногда вызывают различные человеческие реакции, а различные внешние события иногда вызывают одну и ту же человеческую реакцию. Мы не знаем почему» (Mises 1998, 18).

После этого смиренного признания — которое остается справедливым и по сей день, несмотря на прогресс нейронауки, — Мизес заявляет:

«Перед лицом такого положения дел мы не можем не воздерживаться от суждений относительно основных утверждений монизма и материализма. Мы можем верить или не верить, что естественные науки однажды сумеют объяснить возникновение определенных идей, ценностных суждений и действий так же, как они объясняют возникновение химического соединения как необходимого и неизбежного результата определенной комбинации элементов. Но пока мы вынуждены придерживаться методологического дуализма»

В приведенной выше цитате я особо выделил слово «методологический». Мизес не занимал здесь определенной позиции по вопросу о том, обладают ли люди «в действительности» некими бесплотными эго (не говоря уже о душах), которые каким-то образом взаимодействуют с нашими физическими телами, или же сознание представляет собой всего лишь «пользовательскую иллюзию», которая однажды будет исключена из инструментария социальных наук.

Мизес лишь утверждал, что на данный момент экономист вынужден действовать так, как если бы это были две различные области, поскольку в сфере рыночных явлений исследователь никак не может ограничиться объяснением через слепые механические процессы, лишенные субъективного сознания. Инженер или архитектор могли бы сделать множество интересных замечаний относительно законов механики применительно к зданию Нью-Йоркской фондовой биржи, однако содержание деятельности самой биржи может быть описано только при условии предварительного признания существования других сознаний.

Ганс Хоппе о вкладе Мизеса

В своей работе Economic Science and the Austrian Method Ханс Хоппе рассматривал аксиому действия Мизеса как исполнение проекта кантовской эпистемологии:

«Кант прав в том, что истинные синтетические априорные положения основываются на самоочевидных аксиомах и что эти аксиомы должны постигаться посредством рефлексии над самими собой, а не быть “наблюдаемыми” в каком-либо осмысленном смысле этого слова. Однако мы должны пойти еще дальше. Мы должны признать, что такие необходимые истины являются не просто категориями нашего разума, но что наш разум — это разум действующих личностей. Наши ментальные категории должны в конечном счете пониматься как укорененные в категориях действия. И как только это осознается, всякие идеалистические намеки немедленно исчезают.

Эпистемология, утверждающая существование истинных синтетических априорных положений, становится реалистической эпистемологией. Поскольку она понимается как в конечном счете основанная на категориях действия, пропасть между ментальным и реальным, внешним, физическим миром оказывается преодоленной. Как категории действия, они должны быть в равной мере и ментальными вещами, и характеристиками реальности, поскольку именно через действия разум и реальность вступают в контакт» (Hoppe 2007, 20; ).

Возможно, было бы слишком смело заключать, что Мизес решил проблему соотношения сознания и тела, однако, как подчеркивают замечания Хоппе, его праксеологическая концепция по меньшей мере ярко высвечивает эту проблему и в самой своей сущности связывает обе области.¹

Экономический расчет как основа цивилизации

Хорошо известно, что Мизес (начиная со статьи 1920 года, написанной на немецком языке2) выступил с сокрушительной критикой социализма, которая впоследствии переросла в масштабную дискуссию с участием Хайека и Лайонела Роббинса с одной стороны и социалистических теоретиков — с другой.

Понимание проблем, с которыми сталкивается социалистический центральный планировщик, представляет собой обратную сторону понимания той роли, которую экономический расчет играет в решении этих проблем в рыночной экономике. Поэтому, если мы хотим понять, почему столь немногие экономисты увидели проблемы социализма так, как их увидел Мизес, достаточно связать это с их неспособностью понять природу денежных цен. Иными словами, вовсе не случайно, что Мизес в своей работе Theory of Money and Credit (1912), в части 2, главах 1 и 2, дал удовлетворительное объяснение процесса формирования ценности денег, а затем уже в 1920 году написал свою критику социализма (о чем подробнее говорится ниже).

Только экономист, глубоко понимавший связь между субъективными предпочтениями и объективными денежными ценами, мог оказаться способен сформулировать фундаментальную слабость социализма. Сам Мизес осознавал связь между различными направлениями своей мысли, когда писал, имея в виду немецкоязычного предшественника Human Action:

«Моя Nationalökonomie наконец предоставила мне возможность представить проблемы экономического расчета во всей их значимости. … Лишь в объяснениях, данных в третьей части моей Nationalökonomie, моя теория денег обрела завершенность. Таким образом, я осуществил проект, который встал передо мной тридцать пять лет назад. Я объединил теорию косвенного обмена с теорией прямого обмена в целостную систему человеческого действия» (Mises 2013, 111–12).

Конкретно, экономический расчет позволяет предпринимателю оценить, создает ли определенная деятельность — будь то целая фирма, отдельное подразделение или даже отдельная продуктовая линия — результаты, более ценные, чем используемые ею ресурсы. Чтобы существовал «общий знаменатель», все ресурсы и готовые продукты должны обмениваться на некий единый товар — а именно на деньги.

Чтобы подчеркнуть, насколько огромное значение он придавал своему понятию «экономического расчета», Мизес утверждал, что на нем покоится сама цивилизация:

«Наша цивилизация неразрывно связана с нашими методами экономического расчета. Она погибла бы, если бы мы отказались от этого драгоценнейшего интеллектуального инструмента действия. Гёте был прав, называя двойную бухгалтерию “одним из величайших изобретений человеческого разума”» (Mises 1998, 231).

Если углубиться дальше, можно увидеть то качественное препятствие, которое преодолевает экономический расчет:

«Именно понимание того, что происходит в мире, в котором действие поддается исчислению и расчету, привело людей к разработке наук праксеологии и экономики. Экономика по существу является теорией той области действия, в которой применяется или может применяться расчет, если выполнены определенные условия. Никакое другое различие не имеет большего значения — как для человеческой жизни, так и для изучения человеческого действия, — чем различие между исчислимым действием и неисчислимым действием. Современная цивилизация прежде всего характеризуется тем, что разработала метод, делающий возможным использование арифметики в широкой сфере деятельности. Именно это люди имеют в виду, когда приписывают ей — не слишком удачный и часто вводящий в заблуждение — эпитет “рациональности”».

Повторим еще раз: только экономист, который начал с «нулевой точки» и продумал последствия теории субъективной ценности — того факта, что индивид предпочитает a вместо b, — а затем построил на этом фундаменте дальнейшую теорию, мог в полной мере оценить ту тонкую, но жизненно важную функцию, которую выполняют денежные цены.

Мизесовский расчет против хайековской проблемы знания

Чтобы развить идею предыдущего раздела, можно заметить, что даже среди экономистов, называющих себя австрийцами, мизесовский акцент на экономическом расчете нередко понимается неверно. Отличным примером является смешение (мизесовской) «проблемы расчета» при социализме с (хайековской) «проблемой знания». Хотя эти две концепции связаны между собой и каждая из них указывает на важный изъян социализма, крайне важно не сводить их к одному и не утверждать, будто Мизес и Хайек «говорили одно и то же» в своей полемике с социалистическими теоретиками.

Конкретно, хайековская проблема знания вытекает из неспособности центральных планировщиков получить доступ к рассеянному среди членов общества знанию — включая не только знания технических специалистов, но и локализованное знание «человека на месте», специфическое для отдельной фабрики, склада и т. д. Кроме того, некоторые виды знания являются неявными (tacit) — например, умение ездить на велосипеде, — и не могут быть полностью выражены словами и переданы центральному комитету. Однако, как бы важны ни были идеи Хайека для понимания практической невозможности рационального распределения ресурсов при политическом централизованном планировании, это не было главным в аргументации самого Мизеса.

Ради доказательства Мизес с самого начала предположил, что гипотетические социалистические планировщики не только искренне преданы общественному благу, но и обладают доступом ко всем необходимым инженерным и прочим фактам, позволяющим определить, какие комбинации товаров и услуг технически возможно произвести при имеющихся ресурсах. Иными словами, ради аргументации Мизес заранее устранил проблему коррупции и любые хайековские проблемы знания:

«Директор хочет построить дом. Но существует множество методов, к которым можно прибегнуть. Каждый из них, с точки зрения директора, обладает определенными преимуществами и недостатками в отношении использования будущего здания и приводит к различной продолжительности его пригодности к эксплуатации; каждый требует иных затрат строительных материалов и труда и предполагает различные периоды производства. Какой метод должен выбрать директор? Он не может свести к общему знаменателю различные виды материалов и различные виды труда, которые предстоит затратить. Поэтому он не может их сравнить. Он не может придать ни времени ожидания (периоду производства), ни продолжительности срока службы определенное числовое выражение. Короче говоря, сравнивая затраты, которые предстоит понести, и выгоды, которые предполагается получить, он не может прибегнуть ни к какой арифметической операции. Планы его архитекторов перечисляют огромное множество различных предметов в натуральной форме; они ссылаются на физические и химические свойства различных материалов и на физическую производительность различных машин, инструментов и методов. Но все эти утверждения остаются несвязанными друг с другом. Не существует средства установить между ними какую-либо связь» (Mises 1998, 694;).

Как ясно показывает приведенная выше цитата, Мизес предполагал, что директору будут известны различные технологические компромиссы. Тем не менее Мизес утверждал, что из-за отсутствия частной собственности на факторы производства социалистические правители не будут располагать подлинными рыночными ценами, которые могли бы направлять их при оценке возможных планов. Даже post factum планировщики не имели бы никакой возможности объективно оценить, предполагали ли их распоряжения всем членам общества эффективное использование ресурсов. Это особенно ясно видно из его реакции на предложенное социалистами решение методом «проб и ошибок»:

«Предприниматели и капиталисты заранее не знают, являются ли их планы наиболее подходящим решением для распределения факторов производства между различными отраслями промышленности. Только последующий опыт показывает им задним числом, были ли они правы или ошибались в своих предприятиях и инвестициях. Метод, который они применяют, — это метод проб и ошибок. Почему же, спрашивают некоторые социалисты, социалистическому директору нельзя прибегнуть к тому же самому методу? Метод проб и ошибок применим во всех случаях, когда правильное решение можно распознать по недвусмысленным признакам, не зависящим от самого метода проб и ошибок. Если человек потерял свой бумажник, он может искать его в разных местах. Найдя его, он узнает в нем свою собственность; успех применения метода проб и ошибок не вызывает сомнений; его проблема решена. … Прибыль сообщает предпринимателю, что потребители одобряют его предприятия; убыток — что они их не одобряют. Проблема социалистического экономического расчета как раз и состоит в том, что при отсутствии рыночных цен на факторы производства вычисление прибыли или убытка невозможно» (700–701).

Даже в рамках самого исторического спора о социалистическом экономическом расчете оппоненты Мизеса и Хайека прекрасно замечали различие между их позициями.

После первоначального залпа Мизеса (1935) — статьи 1920 года, написанной на немецком языке, — Х. Д. Дикинсон в 1933 году заявил, что Мизес зашел слишком далеко. В принципе, центральные планировщики могли бы организовать эффективное использование ресурсов общества, если бы были известны производственные функции, потребительские предпочтения и имеющиеся запасы труда, земли и т. д. В конце концов, математическая экономика уже показала, как подобные элементы могут использоваться для определения конкурентного равновесия в модели рыночной экономики, и потому, по мнению Дикинсона, не существовало никакого логического препятствия для применения того же подхода центральными планировщиками в социалистической экономике.

Как писал Дикинсон (1933, 238): «Цель данной статьи — опровергнуть первую из критик социализма, выдвинутых Мизесом, и показать, что рациональное ценообразование на производственные блага по меньшей мере теоретически возможно в социалистической экономике».

В ответ Хайек (1935, 207) признал, что это «математическое решение», предложенное Дикинсоном (и другими социалистическими экономистами), «не является невозможным в смысле логического противоречия». Однако Хайек все же считал, что обращение к системе одновременных уравнений в рамках вальрасовской модели не отвечает на вызов Мизеса, поскольку «практически важным здесь является не формальная структура этой системы, а характер и объем конкретной информации, необходимой для попытки численного решения, а также масштаб задачи, который такое численное решение неизбежно предполагает в любом современном обществе» (208).

Как я уже говорил, социалистические оппоненты быстро истолковали ответ Хайека как частичное отступление к более защищаемой позиции. В своем опровержении 1936 года Оскар Ланге сначала с насмешливым почтением отдал должное Мизесу (заявив, что Центральному плановому совету социалистического государства следовало бы воздвигнуть памятник австрийцу) за то, что тот указал на действительно важную проблему, которую прежние социалистические авторы не сумели оценить.

Однако Ланге считал, что сильная версия аргумента Мизеса уже была опровергнута. Рассматривая ответ Хайека Дикинсону и другим сторонникам математического решения, Ланге писал:

«Таким образом, профессор Хайек и профессор Роббинс [в своем акценте на колоссальном числе уравнений, необходимых для практической реализации математического решения] отказались от существенного пункта позиции профессора Мизеса и отступили ко второй линии обороны. В принципе, признают они, проблема разрешима, но можно сомневаться, удастся ли в социалистическом обществе решить ее посредством простого метода проб и ошибок так же, как это происходит в капиталистической экономике» (Lange 1936, 56; выделение в оригинале).

Хотя я, разумеется, симпатизирую стороне Мизеса/Хайека/Роббинса в этом великом споре, я не могу найти ошибки в комментарии Ланге именно по данному пункту. Он прав: Хайек действительно отступал от сильной версии первоначального тезиса Мизеса.

Чтобы различать мизесовскую проблему расчета и хайековскую проблему знания, я прибегну к формулировке Джо Салерно, данной им в ответе Лиланду Йегеру в 1994 году. Сам Йегер утверждал, что если бы хайековскую проблему знания можно было решить, то центральный планировщик смог бы использовать суперкомпьютер для эффективного распределения ресурсов точно так же, как экономисты делают это в моделях рыночной экономики.

Салерно ответил:

«Как неоднократно подчеркивали [Салерно, Мюррей Ротбард и Джеффри Хербенер], мизесовское доказательство логической невозможности социализма не основывается на неспособности центральных планировщиков выполнять задачи, которые в принципе могут быть осуществлены индивидуальным человеческим разумом (например, открытие фактического и технического знания, математические вычисления, управленческий контроль, предотвращение уклонения от труда и т. д.).

Напротив, речь идет об отсутствии подлинно конкурентного и социального рыночного процесса, в рамках которого каждый вид редкого ресурса получает объективную и количественную ценовую оценку в терминах общего знаменателя, отражающего его относительную важность для удовлетворения (ожидаемых) потребительских предпочтений.

Этот общественный процесс оценки, осуществляемый рынком, преобразует в интегрированную систему объективных обменных соотношений для бесчисленного множества первичных и промежуточных факторов производства то по существу качественное знание об экономических условиях, которое приобретается индивидуально и независимо конкурирующими предпринимателями, включая их оценки несоизмеримых субъективных ценностей, приписываемых отдельными потребителями всему множеству конечных благ.

Именно элементы этой координированной структуры денежных ценовых оценок ресурсов в сочетании с оценками будущих цен потребительских благ служат данными для предпринимательских расчетов прибыли, которые должны лежать в основе рационального распределения ресурсов» (Salerno 1994, 112).

Заключение

Подводя итог, можно сказать, что среди прочих достижений Мизесу в Human Action следует поставить в заслугу соединение двух пар понятий, которые на первый взгляд кажутся изолированными друг от друга.

Во-первых, в контексте аксиомы действия и защиты Мизесом методологического дуализма он соединил субъективную телеологию и механические процессы — то, что в сжатом виде можно выразить как проблему соотношения сознания и тела.

Во-вторых, в контексте своей критики социализма и акцента на важности денежного расчета Мизес показал, каким образом бесчисленные порядковые шкалы предпочтений отдельных индивидов могут быть объединены в объективные общественные оценки, к которым уже применимы количественные числа — а следовательно, и арифметические операции.

Даже сегодня большинство экономистов не осознают существования подобных тонких различий. Мизес же не только понимал всю сложность этих проблем, но и в Human Action показал экономисту, как их решать.

Оригинал статьи

Перевод: Наталия Афончина

Редактор: Владимир Золоторев