Недавно, выступая на страницах журнала National Affairs, политический философ Йельского университета Грегори Коллинз выдвинул серьёзные обвинения в адрес современной экономической науки. Поскольку Коллинз является признанным исследователем трудов Эдмунда Бёрка, Адама Смита и других мыслителей, а также не испытывает к рыночной экономике той рефлекторной неприязни, которая сегодня характерна для многих прогрессистов и постлибералов, к его критике следует отнестись серьёзно.
Среди экономистов, чьи работы критикует Коллинз, оказался и я. В частности, он критикует моё разграничение между потреблением и производством, изложенное в моей статье для AIER «Почему потребление, а не производство, является подлинной целью экономической деятельности». Моё уважение к Коллинзу и его работам побудило меня непредвзято рассмотреть его замечания. Тем не менее я считаю, что Коллинз не уловил смысл моей позиции. Поэтому, первую часть этого эссе я посвящу разбору некоторых его замечаний в адрес других экономистов, основную часть текста я посвящу защите моего разграничения между потреблением и производством.
Слишком обобщённая критика экономической науки
Коллинз утверждает, что современная экономическая теория основана на чрезмерно упрощённом понимании человеческой природы — таком, которое сводит человека к существу, стремящемуся максимизировать полезность посредством удовлетворения как можно большего числа материальных предпочтений. По его мнению, экономика сводит «всё богатство и многообразие человеческой жизни к пресным предпосылкам удовлетворения предпочтений, максимизации полезности и теории рационального выбора». Как утверждает Коллинз, такое обеднённое понимание возникло потому, что экономисты недостаточно опираются на мудрость авторов, писавших до эпохи Просвещения, особенно на идеи Аристотеля и святого Фомы Аквинского.
Лучшие мыслители допросветительской эпохи, по мнению Коллинза, понимали, что человеческое существование включает в себя гораздо больше, чем простое удовлетворение предпочтений. Они признавали, что каждый человек — или, по крайней мере, каждый, кто стремится прожить достойную жизнь, — «ищет, — как выражается Коллинз, — нравственную цель и духовное превосходство». Игнорируя эту реальность, современная экономическая наука неверно понимает человеческую природу, а вместе с ней — и общественную деятельность.
У меня нет намерения защищать каждое положение неоклассической экономической теории. Значительная часть экономического анализа действительно строится на слишком узком понимании человеческой природы. Кроме того, многие экономисты, сосредоточенные на количественных измерениях, упускают из виду экономически значимые явления, которые невозможно выразить числовыми данными. Однако мне неизвестны недостатки экономической науки, которые не были бы выявлены и подвергнуты критике самими экономистами. Хотя далеко не все эти аргументы и открытия попадают в учебники, они достаточно заметны внутри самой дисциплины, чтобы изображение экономической науки, предложенное Коллинзом, выглядело иронично упрощённым.
Рассмотрим два примера.
Типичный представитель неоклассической экономической теории исходит из предположения, что личный интерес побуждает людей присваивать себе как можно большую часть выгод от обмена, оставляя своим партнёрам по сделке как можно меньше. Однако в лабораторных экспериментах, известных как «игра ультиматума», люди, как правило, демонстрируют чувство справедливости и сознательно жертвуют материальной выгодой ради того, чтобы отстоять это чувство справедливости.
Верно, что изменение правил «игры» часто меняет и её результаты. Действительно, изменив правила, можно добиться того, чтобы каждый участник вёл себя как узкомыслящий homo economicus. Однако такой экспериментальный результат показывает, что узкомыслящий homo economicus действительно существует как эмпирическая реальность только при определённых обстоятельствах. Следовательно, если мы хотим не допустить того, чтобы общество оказалось во власти узкомыслящих homines economici, преследующих исключительно свои краткосрочные материальные интересы, необходимо уделять внимание как формальным, так и неформальным институтам.
Ещё одним примером исследований, опровергающих описание современной экономической науки, предложенное Коллинзом, являются работы покойной лауреатки Нобелевской премии Элинор Остром. В результате обширных полевых исследований Остром обнаружила, что люди в различных сообществах нередко самостоятельно решают проблемы коллективных действий — например, создают и поддерживают общественные ирригационные системы, — хотя подобные задачи никогда не смогли бы быть решены узкомыслящими homines economici.
Разумеется, можно попытаться описать такое поведение в терминах максимизации полезности. Однако сам факт того, что серьёзные экономические исследования рассматривают человеческие цели как сложные, многослойные и зачастую нематериальные, служит веским доказательством того, что критика Коллинза чрезмерно обобщает современную экономическую науку.
О производстве и потреблении
Коллинз прямо отвергает мою попытку провести различие между производством и потреблением. Он пишет:
«Сегодня многие экономисты считают, что максимизация потребления должна быть целью политической экономии. Дональд Будро утверждает именно это в эссе, опубликованном прошлым летом Американским институтом экономических исследований. Опираясь на логику Людвига фон Мизеса, Будро настаивает, что «потребление является целью, а производство — средством» экономической деятельности и что вся производственная деятельность представляет собой «средства для достижения максимально возможного удовлетворения потребления».
«Позиция Будро отражает первую заповедь современного экономического мышления: “Изучай удовлетворение субъективных предпочтений”. Это допущение, подобно философскому камню, превращает всю сложность человеческого поведения в священный критерий экономического анализа, тем самым фактически подавляя серьёзное осмысление социальных и нравственных аспектов человеческой природы».
Коллинз неверно понимает мою мысль, поскольку упускает из виду цель моего эссе. Эта цель вовсе не состоит в нормативном утверждении, будто «максимизация потребления должна быть целью политической экономии». Напротив, моя задача заключается в том, чтобы показать аналитическую ошибку, которую допускают многие сторонники государственного вмешательства в экономику, особенно протекционисты, такие как Орен Касс и Роберт Лайтхайзер.
Протекционисты обычно оправдывают свою политику, указывая на конкретные рабочие места, которые она позволяет сохранить. Экономисты отвечают, что протекционизм одновременно уничтожает другие конкретные рабочие места. Кроме того, они отмечают, что протекционизм снижает покупательную способность отечественных потребителей. В ходе публичных дискуссий протекционисты часто игнорируют первое возражение, зато с энтузиазмом хватаются за второе, полагая, что нашли неопровержимый аргумент против экономистов.
«Ага! — восклицают протекционисты. — Представления экономистов о человеческой природе абсурдно узки! В отличие от нас, протекционистов, которые понимают, что люди являются не только потребителями, но и производителями, экономисты считают, что люди — только потребители. Какая глупость! Следовательно, мы можем просто не обращать внимания на экономистов».
Если бы обвинения в адрес экономистов были справедливы, то рекомендации экономической политики, основанные на нашем позитивном анализе, действительно не имели бы никакой ценности. Но это не так.
Чтобы понять почему, необходимо ясно провести аналитическое различие между «потреблением» и «производством». «Потребление» — это обозначение целей; «производство» — обозначение средств. При этом конкретное содержание ни целей, ни средств заранее не определяется. «Потребление» может означать как мудрое стремление к истине и прекрасному в понимании Аристотеля или Фомы Аквинского (или Адриана Вермюля, Папы Льва, Далай-ламы, Хасана Пайкера, Ника Фуэнтеса — кого угодно), так и близорукие попытки удовлетворить самые мимолётные плотские желания.
Когда экономисты говорят, что люди действуют, стремясь удовлетворить как можно больше своих потребительских желаний, мы описываем категорию человеческих действий; мы ничего не предписываем. Мы лишь имеем в виду, что люди действуют так, чтобы достичь как можно большего числа своих целей. Критикуя протекционистскую политику и другие формы государственного вмешательства, мы объясняем, что подобные меры увеличивают способность одних людей достигать своих целей лишь за счёт уменьшения способности других достигать собственных. Экономическая наука не накладывает никаких ограничений на то, какими являются или какими должны быть эти цели, и не выносит ценностных суждений, отдавая предпочтение одним целям перед другими.
Экономисты также не ставят потребление выше производства. Напротив, мы лишь указываем, что производство является средством для достижения потребления, какими бы ни были конкретные потребительские цели. Следовательно, выступать за политику, которая рассматривает производство как самоцель, — значит совершать категориальную ошибку.
Это подобно тому, как если бы кто-то поставил экстренную операцию по удалению аппендикса в один ряд с конечной целью пациента — сохранением здоровья. Успешно проведённая операция действительно обладает ценностью, и хирург вправе испытывать удовлетворение от того, что выполнил свою работу мастерски и добросовестно. Однако ни один здравомыслящий человек не станет защищать рабочее место хирурга, выступая против открытия лекарства, которое навсегда исключило бы разрыв аппендикса. Достоинство и удовлетворение, которые хирург получает от своей профессии, возникают благодаря тому, что он возвращает пациентам здоровье. Если же пациенты уже здоровы, хирург выглядел бы в высшей степени недостойным, если бы настаивал на проведении ненужных операций.
Ни один компетентный экономист не отрицает, что труд обладает достоинством или что люди находят в своей работе удовлетворение и смысл, выходящие далеко за рамки получаемого дохода. Экономисты лишь отрицают практическую возможность использовать государство для защиты стремления одних людей к достоинству и другим нематериальным целям, не препятствуя при этом стремлению других людей к тем же самым целям.
Такая же логика применима и к тем ценностям, которые люди связывают со своей семьёй, местным сообществом, церковью и бесчисленными другими нематериальными сторонами жизни. Возможно, слово «потребление» действительно не является идеальным термином для обозначения стремления как к материальным, так и к высшим целям. Я открыт для предложений более удачного термина. Но до тех пор, пока такой термин не войдёт в широкое употребление, исследователям не следует делать вывод из того, что экономисты называют «потребление» целью человеческой деятельности, будто экономисты либо отрицают, либо пренебрежительно относятся к человеческому стремлению к истине, красоте и духовному превосхождению.
Перевод: Наталия Афончина
Редактор: Владимир Золоторев