Для Австрийской школы экономической мысли методологический фундамент незыблем: праксеология Людвига фон Мизеса основана на априорной логике человеческой деятельности, которая в своей основе не нуждается ни в статистических моделях, ни в эмпирических данных для своего обоснования. Человек действует целенаправленно, стремясь устранить «ощущаемую неудовлетворённость» (felt uneasiness). И этот дедуктивный закон универсален и неопровержим. Однако именно эта методологическая чистота нередко становится объектом скептицизма со стороны позитивистов и представителей экономического мейнстрима (обычно это одни и те же люди), которые требуют эмпирических доказательств жизнеспособности либертарианских концепций. Почему бы не дать им то, чего они хотят?

Агоризм как праксеологическое действие

Одной из таких концепций является агоризм Сэмюэла Конкина. В книге «Новый либертарианский манифест» (1980) он пишет:

«Мы наблюдаем, что всё более крупные сектора общества находятся под властью этатизма, тогда как всё меньшие живут настолько агористически, насколько это возможно. Однако существует одно заметное отличие: агористам вовсе не обязательно быть территориально связанными друг с другом.

Они [агористы] могут жить где угодно, хотя будут стремиться объединяться со своими единомышленниками не только ради социальной поддержки, но и ради удобства и прибыльности обмена. Всегда безопаснее и выгоднее иметь дело с более надёжными покупателями и поставщиками. Существует тенденция к более тесному объединению людей, придерживающихся агористических взглядов, и к разрыву связей с более этатистскими элементами. (Эта тенденция не только теоретически убедительна — она уже существует сегодня в зачаточной форме.)»

Если на Западе агоризм зачастую остаётся почти исключительно интеллектуальной моделью для дискуссий, то социальная среда Восточной Европы создала уникальные исторические примеры. Местный «бытовой агоризм» наглядно продемонстрировал, что, поскольку государственная машина по своей природе представляет собой аппарат систематического принуждения и ограбления, любое усиление её регулирующего давления лишь ускоряет естественную реакцию отторжения. Когда это давление становится несовместимым с выживанием, общество стихийно и безо всяких учебников воплощает праксеологические положения на практике, попросту устраняя государство из экономических отношений.

От советской теневой экономики к «гуляш-коммунизму»

Чтобы понять логику современного восточноевропейского рынка, необходимо обратиться к его институциональной памяти. Советский тоталитарный эксперимент, охвативший весь социалистический лагерь, стал крупнейшей в истории практической иллюстрацией аргумента Мизеса о невозможности экономического расчёта при социализме. Попытка де-факто и де-юре ликвидировать частную собственность и заменить ценовой механизм централизованным планированием привела к хроническому дефициту и подавлению децентрализованных знаний, необходимых для экономического расчёта, — от Варшавы до Киева.

В таких условиях само выживание миллионов людей стало возможным исключительно благодаря возникновению колоссального параллельного рынка.

В Венгрии режим был вынужден закрывать глаза на «вторую экономику», где частный подряд и неформальное сельское хозяйство фактически спасали страну от бедности. На постсоветском пространстве трансграничный бартер стал теми капиталистическими рельсами, благодаря которым люди могли выживать даже в самые тяжёлые времена. Этот исторический опыт сформировал устойчивый ментальный иммунитет у народов Восточной Европы. Современная склонность жителей Восточной Европы к неформальной экономике представляет собой выработанный поколениями инстинкт самозащиты капитала от разрушительного государственного вмешательства.

Теневая экономика как рыночный механизм адаптации

Согласно исследованиям профессора Фридриха Шнайдера, ведущего независимого специалиста по теневой экономике, страны Восточной Европы (в частности, Болгария, Румыния и Хорватия) стабильно демонстрируют высокую долю неформального сектора экономики.

Эти показатели свидетельствуют не об отсталости, а о чрезмерном давлении, которое государства оказывают на людей.

При исследовании этого вопроса нельзя не упомянуть и о недоверии к «официальным» институтам в странах Восточной Европы. Согласно имеющейся статистике, уровень недоверия к государственным институтам составляет:

  • Украина: около 70 процентов

  • Хорватия: около 70 процентов

  • Болгария: около 55 процентов

  • Польша: около 54 процентов

  • Черногория: около 50 процентов

  • Сербия: около 50 процентов

  • Латвия: около 49 процентов

  • Словения: около 40 процентов

  • Словакия: около 40 процентов

Но, несмотря на это, бизнес продолжает работать: вместо неэффективных государственных институтов здесь действуют частные репутационные механизмы. Бизнес нередко добивается успеха вопреки государственному вмешательству, а не благодаря ему. Работа без лицензий и использование неформальных договорённостей являются механизмом выживания рынка. Репутация здесь ценится выше любой лицензии или официальной печати, потому что именно она, а не какой-то документ, выданный чиновником, в действительности определяет, вернётесь ли вы к этому поставщику, доверите ли завтра деньги этому партнёру и сможет ли тот или иной предприниматель удовлетворить ваши потребности.

Триумф австрийской методологии

Эмпирические данные из Восточной Европы вновь возвращают нас к абсолютной правоте методологии Людвига фон Мизеса, подробно изложенной в его труде «Человеческая деятельность: трактат по экономической теории» (1949). Они свидетельствуют о том, что экономические законы обладают такой же объективной природой, как и законы физики, и не могут быть отменены государственными указами.

В контексте либертарианской теории опыт Восточной Европы также позволяет по-новому взглянуть на знаменитую дискуссию между Мюрреем Ротбардом и Сэмюэлом Конкином о стратегии агоризма. В своей критике Ротбард совершенно справедливо отмечал, что чрезмерный оптимизм Конкина относительно способности контрэкономики самостоятельно и сознательно ликвидировать государство представляет собой скорее утопический идеал. Опыт Восточной Европы подтверждает скептицизм Ротбарда: миллионы людей, действующих в теневом секторе экономики, не являются идейными революционерами и не ставят своей целью свержение государства.

Однако тот же самый эмпирический опыт убедительно подтверждает правоту Конкина в другом отношении: контрэкономика является неизбежной, стихийной и наиболее жизнеспособной формой защиты свободного рынка от государственного вмешательства. Общество может не разделять революционные цели агоризма, но при этом безупречно использует его многочисленные инструменты для индивидуального сохранения свободы. Теневая экономика, или контрэкономика, — это свободный рынок, приспосабливающийся к агрессивной (государственной) среде.

Заключение

Опыт Восточной Европы имеет огромную ценность для мировой либертарианской мысли. Он снимает с либертарианства и, в частности, с Австрийской школы клеймо «спекулятивной утопии», которое столь часто пытаются навесить на них различные критики — позитивисты, представители экономического мейнстрима и государственнические идеологи всех мастей.

Здесь мы имеем дело не с теоретической конструкцией и не с мысленным экспериментом из учебника. Перед нами — живые, проверенные десятилетиями эмпирические свидетельства. Миллионы людей в тяжелейших условиях, под давлением сначала тоталитарного государства, а затем его коррумпированного преемника, стихийно, без какой-либо идеологической подготовки, воспроизвели именно те институты, о которых писали Ротбард и Конкин: добровольный обмен, частную собственность вне формального признания государством, репутационные механизмы вместо централизованного принуждения, стихийный порядок вместо централизованного планирования. Никто не преподавал старушкам на базаре трактат «Человеческая деятельность» — они просто действовали так, как действует свободный человек, когда государство невозможно игнорировать, но его можно обойти.

Оригинал статьи

Перевод: Наталия Афончина

Редактор: Владимир Золоторев