
1. Миф об исследованиях
Распространённые представления о методах, которые экономисты используют или должны использовать в своей работе, сформировались под влиянием убеждения, что методы естественных наук подходят и для изучения человеческой деятельности. Этот миф поддерживается распространённой практикой отождествления экономической истории с экономической теорией. Историк, независимо от того, занимается ли он так называемой всеобщей историей или экономической историей, должен изучать и анализировать доступные исторические свидетельства. Он должен проводить исследования. Хотя исследовательская деятельность историка с эпистемологической и методологической точек зрения отличается от деятельности физика или биолога, нет ничего предосудительного в том, чтобы обозначать все эти виды деятельности одним и тем же словом — «исследование». Исследования требуют не только времени, но и более или менее значительных денежных затрат.
Но экономическая теория — это не история. Экономическая теория является разделом праксеологии, априорной теории человеческой деятельности. Экономист основывает свои теории не на исторических исследованиях, а на теоретическом мышлении, подобно логику или математику. Хотя история, как и все другие науки, служит фоном для его исследований, он не черпает знания непосредственно из истории. Напротив, именно экономическая история нуждается в истолковании с помощью теорий, разработанных экономической наукой.
Причина очевидна, как уже было показано выше. Историк никогда не может вывести теоремы о причинно-следственных связях из анализа имеющихся в его распоряжении материалов. Исторический опыт — это не лабораторный опыт. Это опыт сложных явлений, представляющих собой результат совместного действия различных сил.
Вот почему неверно утверждать, что «даже дедуктивная экономическая теория получает свои исходные предпосылки из наблюдения».1То, что мы можем «наблюдать», всегда представляет собой сложные явления. Экономическая история, наблюдение или опыт могут сообщить нам только факты такого типа: в течение определённого периода в прошлом шахтёр Джон, работавший на угольных шахтах компании X в деревне Y, получал p долларов за рабочий день продолжительностью n часов. Не существует способа, который позволил бы на основании совокупности таких и подобных им данных построить какую-либо теорию о факторах, определяющих уровень ставок заработной платы.
Существует множество учреждений, занимающихся так называемыми экономическими исследованиями. Они собирают различные материалы и комментируют события, к которым эти материалы относятся, не придерживаясь сколько-нибудь определённых принципов, и даже отваживаются на основании полученных таким образом знаний о прошлом делать прогнозы относительно будущего развития экономической деятельности. Они считают прогнозирование будущего своей главной задачей и называют собранные ряды данных «инструментами». Полагая разработку планов действий правительства своим важнейшим занятием, они стремятся играть роль «экономического генерального штаба», помогающего верховному главнокомандующему руководить экономической деятельностью страны. Соперничая с естественнонаучными исследовательскими институтами за государственные гранты и финансирование со стороны фондов, они называют свои учреждения «лабораториями», а свои методы — «экспериментальными». Их усилия могут заслуживать высокой оценки с определённых точек зрения. Но это не экономическая теория. Это экономическая история недавнего прошлого.
2. Изучение мотивов
Общественное мнение до сих пор находится под влиянием неспособности классической экономической теории справиться с проблемой ценности. Не сумев разрешить кажущийся парадокс оценки, экономисты-классики не могли проследить цепочку рыночных сделок вплоть до потребителя и были вынуждены начинать свои рассуждения с действий предпринимателя, для которого оценки покупателей являются данностью. Поведение предпринимателя в его роли торговца, обслуживающего потребителей, удачно описывается формулой: покупай на самом дешёвом рынке и продавай на самом дорогом. Вторая часть этой формулы предполагает определённое поведение покупателей, оценки которых определяют уровень цен, которые они готовы платить за товары. Однако в ней ничего не говорится о процессе формирования этих оценок. Они рассматриваются как заданные данные. Если принять эту чрезмерно упрощённую формулу, то, разумеется, можно провести различие между деловым поведением (ошибочно называемым экономическим или рациональным поведением) и поведением, определяемым иными соображениями, нежели деловые (ошибочно называемым неэкономическим или иррациональным поведением). Но такое разделение поведения на экономическое и неэкономическое теряет всякий смысл, когда мы пытаемся применить его к поведению потребителя
Вред подобных попыток разграничивать различные виды человеческого поведения заключался в том, что они отрывали экономическую теорию от действительности. Задача экономической теории, как её понимали и практиковали многие эпигоны классических экономистов, состояла не в изучении событий такими, какими они происходили в действительности, а лишь в изучении сил, которые каким-то не вполне определённым образом способствовали возникновению того, что происходило в действительности.
Экономическая теория фактически стремилась не к объяснению формирования рыночных цен, а к описанию чего-то такого, что наряду с другими факторами играло определённую, но не вполне ясно описанную роль в этом процессе. По существу, она имела дело не с реальными живыми людьми, а с фантомом — «экономическим человеком», существом, принципиально отличающимся от реального человека.
Абсурдность этой доктрины становится очевидной, стоит лишь задаться вопросом, чем этот экономический человек отличается от реального человека. Его представляют совершенным эгоистом, всеведущим существом, стремящимся исключительно к накоплению всё большего и большего богатства. Однако для формирования рыночных цен не имеет никакого значения, покупает ли «эгоистичный» покупатель товар потому, что хочет сам пользоваться приобретённым, или же «альтруистичный» покупатель совершает покупку по каким-то другим причинам, например чтобы сделать пожертвование благотворительной организации. Точно так же на рынке не имеет значения, руководствуется ли потребитель при покупке представлениями, которые беспристрастный наблюдатель считает истинными или ложными. Он покупает потому, что полагает, что приобретение данного товара принесёт ему большее удовлетворение, чем сохранение денег или их расходование на что-либо другое. Независимо от того, стремится ли он к накоплению богатства, он всегда стремится использовать то, чем владеет, для достижения тех целей, которые, по его мнению, принесут ему наибольшее удовлетворение.
Существует лишь один мотив, определяющий все действия всех людей, а именно стремление прямо или косвенно устранить в максимально возможной степени любое испытываемое неудовлетворение. Преследуя эту цель, люди сталкиваются со всеми слабостями и недостатками, присущим человеческой природе. Действительный ход событий, формирование цен и все прочие явления, которые принято называть экономическими, равно как и все остальные события человеческой истории, определяются установками этих несовершенных людей и последствиями их действий, которые могут оказаться ошибочными. Главное достоинство подхода современной экономической теории предельной полезности состоит в том, что он в полной мере учитывает это обстоятельство. Эта теория рассматривает не действия идеального человека, принципиально отличающегося от реального, а выбор всех тех, кто участвует в общественном сотрудничестве в условиях разделения труда.
Экономическая теория, утверждают многие её критики, предполагает, что каждый человек во всех своих действиях ведёт себя совершенно «рационально» и стремится исключительно к получению максимально возможной выгоды, подобно спекулянтам, покупающим и продающим ценные бумаги на фондовой бирже. Но реальный человек, заявляют они, устроен иначе. Он стремится и к другим целям, помимо материальной выгоды, которую можно выразить в денежном выражении.
В этом распространённом рассуждении содержится целый ряд ошибок и недоразумений. Человек, совершающий операции на фондовой бирже, руководствуется в своей деятельности лишь одним намерением — расширить собственные возможности. Но точно такое же намерение движет деятельностью всех остальных людей, направленной на приобретение благ. Фермер хочет продать свою продукцию по максимально высокой цене, которую он может получить. Тот факт, что продавец товаров или услуг, сравнивая предлагаемое ему вознаграждение, принимает во внимание не только денежную сумму, которую он получает, но и все прочие связанные с этим выгоды, полностью согласуется с приведённым описанием его поведения.
Конкретные цели, к которым люди стремятся в своей деятельности, весьма разнообразны и постоянно меняются. Но всякая деятельность неизменно побуждается лишь одним мотивом, а именно стремлением заменить положение, которое сложилось бы без вмешательства действующего человека, другим, более предпочтительным для него положением.
3. Теория и практика
Согласно распространённому мнению, экономическая теория — это наука о коммерческих сделках. Предполагается, что экономическая теория относится к деятельности предпринимателя так же, как технические дисциплины, преподаваемые в учебных заведениях и излагаемые в книгах, относятся к деятельности механиков, инженеров и ремесленников. Предприниматель непосредственно занимается тем, о чём экономист лишь говорит и пишет. Следовательно, предприниматель как практик обладает более обоснованными и реалистичными знаниями об экономических проблемах, знает их изнутри, в отличие от теоретика, наблюдающего за хозяйственной деятельностью со стороны. Лучший способ для теоретика узнать что-либо о реальном положении дел — прислушаться к тому, что говорят люди, непосредственно занятые этой деятельностью.
Однако экономическая теория не занимается исключительно предпринимательской деятельностью; она изучает все рыночные явления во всех их аспектах, а не только деятельность предпринимателя. Поведение потребителя, то есть каждого человека, является предметом экономического исследования в той же мере, что и поведение любого другого участника рынка. Предприниматель в качестве предпринимателя не имеет более тесного отношения к процессу формирования рыночных явлений и не участвует в нём в большей степени, чем кто-либо другой. Положение экономиста по отношению к предмету его исследований следует сравнивать не с положением автора книг по техническим дисциплинам по отношению к инженерам-практикам и рабочим, а скорее с положением биолога по отношению к живым существам, включая людей, жизненные функции которых он стремится описать. Специалистами в области заболеваний глаз являются не люди с самым острым зрением, а офтальмологи, даже если они сами страдают близорукостью.
Историческим фактом является то, что некоторые предприниматели, прежде всего Давид Рикардо, внесли выдающийся вклад в экономическую теорию. Но были и другие выдающиеся экономисты, являвшиеся «всего лишь» теоретиками. Слабое место дисциплины, которую сегодня преподают в большинстве университетов под вводящим в заблуждение названием «экономическая теория», заключается не в том, что преподаватели и авторы учебников либо не являются предпринимателями, либо потерпели неудачу в своих деловых предприятиях. Слабое место в том, что они не знают экономическую теорию и неспособны логически мыслить.
Экономист, подобно биологу и психологу, изучает то, что присутствует и действует в каждом человеке. Этим его работа отличается от работы этнолога, стремящегося описать нравы и обычаи первобытного племени. Экономисту нет необходимости куда-либо отправляться; несмотря на все насмешки, он, подобно логику и математику, может выполнять свою работу, не вставая с кресла. От других людей его отличает не какая-то особая, недоступная им возможность изучать специфический материал, а способ, которым он смотрит на вещи и обнаруживает в них стороны, остающиеся незамеченными другими людьми. Именно это имел в виду Филип Уикстид, когда выбрал эпиграфом к своему фундаментальному труду слова из «Фауста» Гёте: «Человеческая жизнь — все ею живут, но лишь немногие её знают».
4. Ловушки гипостазирования
Злейший враг ясного мышления — склонность к гипостазированию, то есть к приписыванию субстанциальности или реального существования мысленным конструкциям и понятиям.
В науках о человеческой деятельности наиболее ярким примером этого заблуждения является употребление термина «общество» различными школами псевдонауки. Нет ничего предосудительного в использовании этого термина для обозначения сотрудничества индивидов, объединённых стремлением к достижению определённых целей. То, что называют обществом или «великим обществом», представляет собой определённую сторону деятельности различных индивидов. Но само общество не является ни субстанцией, ни силой, ни действующим существом. Действуют только индивиды. Некоторые действия индивидов направлены на сотрудничество с другими людьми. Сотрудничество индивидов порождает положение дел, которое описывается понятием общества. Общество не существует отдельно от мыслей и действий людей. У него нет собственных «интересов», и оно ни к чему не стремится. То же самое справедливо и в отношении всех остальных коллективов.
Гипостазирование — это не просто эпистемологическое заблуждение, которое лишь препятствует поиску знания. В так называемых социальных науках оно чаще всего служит определённым политическим целям: с его помощью коллективу как таковому приписывают более высокий статус, чем индивиду, или даже признают реальное существование только за коллективом, отрицая существование индивида и объявляя его простой абстракцией.
Сами коллективисты расходятся между собой в оценке различных коллективистских конструкций. Они приписывают одному коллективу большую реальность и более высокое нравственное достоинство, чем другим, или, придерживаясь ещё более радикальной позиции, вообще отрицают как реальное существование, так и значимость коллективистских конструкций, выдвигаемых другими людьми. Так, националисты считают «нацию» единственным подлинным коллективом, которому все индивиды, признаваемые ими соотечественниками, обязаны хранить верность, а все остальные коллективы, например религиозные общины, объявляют образованиями низшего порядка. Однако эпистемология не должна заниматься связанными с этим политическими спорами.
Отрицая самобытное, то есть независимое, существование коллективов, мы нисколько не отрицаем реальности последствий, порождаемых сотрудничеством индивидов. Мы лишь устанавливаем тот факт, что коллективы возникают благодаря мыслям и действиям индивидов и исчезают, когда индивиды начинают мыслить и действовать иначе. Мысли и действия определённого индивида способствуют возникновению не одного, а нескольких различных коллективов. Так, например, различные установки одного и того же индивида могут участвовать в формировании таких коллективов, как нация, религиозная община, политическая партия и так далее. С другой стороны, человек, не отказываясь полностью от своей принадлежности к определённому коллективу, может время от времени или даже регулярно совершать отдельные действия, несовместимые с сохранением этой принадлежности. Так, например, в новейшей истории различных стран случалось, что практикующие католики голосовали за кандидатов, открыто заявлявших о своей враждебности к политическим устремлениям Церкви и отвергавших её догматы как выдумки.
При изучении коллективов историк должен обращать внимание на то, в какой степени различные идеи сотрудничества определяют мышление и действия их членов. Так, исследуя историю итальянского Рисорджименто, он должен выяснить, в какой степени и каким образом идея итальянского национального государства, а также в какой степени и каким образом идея светского папского государства влияли на установки различных индивидов и групп, поведение которых составляет предмет его исследования.
Политические и идеологические условия, существовавшие в Германии во времена Маркса, побудили его при изложении своей программы национализации средств производства использовать термин «общество» вместо термина «государство» (Staat), который в немецком языке соответствует английскому слову «нация» (nation). Социалистическая пропаганда окружила термин «общество» и прилагательное «социальный» ореолом святости, что проявляется в почти религиозном почтении, которым пользуется так называемая «социальная работа», то есть организация раздачи милостыни и подобная деятельность.
5. Об отрицании методологического индивидуализма
Невозможно высказать ни одного осмысленного положения о человеческой деятельности, не обращаясь к тому, к чему стремятся действующие индивиды и что они считают успехом или неудачей, прибылью или убытком. Изучая действия индивидов, мы узнаём всё, что вообще можно узнать о деятельности, поскольку, насколько мы можем судить, во вселенной нет других существ или сущностей, которые, испытывая неудовлетворённость положением дел, которое сложилось бы без их вмешательства, стремились бы улучшить его посредством деятельности. Изучая деятельность, мы познаём как возможности человека, так и пределы этих возможностей. Человек не всемогущ и никогда не сможет достичь состояния полного и постоянного удовлетворения. Всё, что он может сделать, — это посредством использования соответствующих средств заменить состояние большей неудовлетворённости состоянием меньшей неудовлетворённости.
Изучая действия индивидов, мы также узнаём всё, что можно узнать о коллективах и обществе. Ведь коллектив существует и обладает реальностью лишь в действиях индивидов. Он возникает благодаря идеям, побуждающим индивидов вести себя как члены определённой группы, и прекращает существование, когда убедительная сила этих идей ослабевает. Единственный путь к познанию коллективов — анализ поведения их членов.
Нет необходимости что-либо добавлять к уже сказанному в праксеологии и экономической теории в обоснование методологического индивидуализма и в опровержение мифологии методологического коллективизма.2 Даже самые фанатичные сторонники коллективизма рассматривают действия индивидов, хотя и делают вид, будто рассматривают действия коллективов. Статистика не регистрирует события, происходящие внутри коллективов или с коллективами. Она фиксирует то, что происходит с индивидами, образующими определённые группы. Критерием формирования этих групп служат определённые характеристики индивидов. Первое, что необходимо установить, говоря о какой-либо социальной общности, — это чётко определить, на каком логическом основании того или иного индивида следует причислять или не причислять к данной группе.
Это справедливо и в отношении тех групп, которые, казалось бы, образуются в силу «материальных фактов и обстоятельств», а не «всего лишь» идеологических факторов, например групп людей общего происхождения или жителей одной географической территории. Нет ничего «естественного» или «необходимого» в том, чтобы представители одной расы или жители одной страны сотрудничали друг с другом теснее, чем с представителями других рас или жителями других стран. Идеи расовой солидарности и расовой ненависти являются идеями в той же мере, что и любые другие, и лишь тогда, когда индивиды принимают их, они приводят к соответствующим действиям. Первобытное племя дикарей также сохраняет своё единство как действующая общность — общество — благодаря тому, что его члены проникнуты убеждением, что верность своему роду является правильным или даже единственным доступным им способом заботиться о себе. Верно, что на протяжении тысячелетий эта первобытная идеология не подвергалась серьёзному сомнению. Но тот факт, что идеология господствует в сознании людей в течение очень долгого времени, не меняет её праксеологического характера. Другие идеологии также отличались значительной долговечностью, например монархический принцип правления.
Отрицание методологического индивидуализма предполагает допущение, что поведением людей управляют некие таинственные силы, не поддающиеся анализу и описанию. Ведь если признать, что именно идеи побуждают людей к деятельности, то нельзя не признать и того, что эти идеи зарождаются в сознании отдельных индивидов и передаются другим индивидам. Но тем самым мы принимаем основополагающий тезис методологического индивидуализма, а именно: принадлежность индивидов к той или иной группе определяется идеями, которых они придерживаются, и коллектив уже не предстаёт как сущность, действующая сама по себе и по собственной инициативе.
Все отношения между людьми порождаются идеями и направляемым этими идеями поведением индивидов. Деспот правит потому, что его подданные предпочитают повиноваться ему, а не оказывать открытое сопротивление. Рабовладелец может обращаться со своими рабами как с движимым имуществом, поскольку рабы, волей-неволей, готовы подчиняться его притязаниям. Именно идеологические перемены в нашу эпоху ослабляют авторитет родителей, учителей и священнослужителей и угрожают полностью его разрушить.
Смысл философского индивидуализма был прискорбным образом искажён провозвестниками коллективизма. В их представлении дилемма заключается в том, следует ли ставить заботы — интересы — индивидов выше интересов одного из произвольно выбранных коллективов. Однако эпистемологический спор между индивидуализмом и коллективизмом не имеет прямого отношения к этому сугубо политическому вопросу. Индивидуализм как принцип философского, праксеологического и исторического анализа человеческой деятельности предполагает признание двух фактов: во-первых, все действия в конечном счёте восходят к отдельным индивидам; во-вторых, не существует научного метода, позволяющего установить, каким образом определённые внешние события, поддающиеся описанию методами естественных наук, порождают в человеческом сознании определённые идеи, ценностные суждения и волевые акты. В этом смысле индивид, не поддающийся разложению на составные части, является одновременно отправной точкой и конечной данностью всех попыток исследования человеческой деятельности.
Коллективистский метод антропоморфен, поскольку он просто принимает как нечто само собой разумеющееся, что все понятия, относящиеся к действиям индивидов, применимы и к действиям коллективов. При этом упускается из виду, что все коллективы являются результатом определённого образа действий индивидов; они порождаются идеями, определяющими поведение индивидов.
6. Макроэкономический подход
Авторы, которые считают, что при анализе рыночной экономики им удалось заменить индивидуалистический подход, презираемый ими как ложный, холистическим, социальным, универсалистским, институциональным или макроэкономическим подходом, вводят в заблуждение как самих себя, так и свою аудиторию. Ведь всякое рассуждение о человеческой деятельности неизбежно затрагивает оценки и стремление к определённым целям, поскольку любая деятельность направляется конечными причинами.
Можно проанализировать условия, которые сложились бы при социалистической системе, в которой вся деятельность определяется исключительно самодержавным царём, а все остальные индивиды отказываются от собственной индивидуальности и фактически превращаются в простые орудия в его руках. Для теории всеобъемлющего социализма может показаться достаточным рассматривать лишь оценки и действия этого царя. Но если мы имеем дело с системой, в которой действия направляются стремлением к определённым целям более чем одного человека или испытывают его влияние, то при анализе последствий этих действий необходимо проследить последствия деятельности до того предела, за которым её дальнейший анализ невозможен, — до ценностных суждений отдельных индивидов и целей, к которым они стремятся.
Макроэкономический подход рассматривает произвольно выделенную часть рыночной экономики (как правило, экономику одной страны) так, словно она представляет собой единое целое. Всё, что происходит в этой части экономики, представляет собой действия индивидов и групп индивидов, действующих согласованно. Однако макроэкономическая теория исходит из того, будто все эти индивидуальные действия в действительности являются результатом взаимного воздействия одной макроэкономической величины на другую.
Различие в терминологии между макроэкономикой и микроэкономикой заимствовано из современной физики, где проводится различие между микроскопической физикой, изучающей системы в атомном масштабе, и макроскопической физикой, изучающей системы в масштабах, доступных непосредственному восприятию человеческими органами чувств. Это различие предполагает, что в идеале одних лишь законов микроскопической физики достаточно для охвата всей области физических явлений, тогда как макроскопические законы представляют собой лишь удобное приспособление этих законов к особому, но часто встречающемуся классу задач. Макроскопический закон предстаёт как сокращённая и упрощённая версия микроскопического закона. 3Таким образом, развитие, приведшее от макроскопической физики к микроскопической, рассматривается как переход от менее удовлетворительного к более удовлетворительному методу изучения явлений действительности.
Авторы, вводящие различие между макроэкономикой и микроэкономикой в терминологию, используемую при рассмотрении экономических проблем, имеют в виду прямо противоположное. Их доктрина предполагает, что микроэкономика представляет собой неудовлетворительный способ изучения соответствующих проблем и что замена микроэкономики макроэкономикой означает отказ от неудовлетворительного метода в пользу более удовлетворительного.
Макроэкономист обманывает себя, если в своих рассуждениях использует денежные цены, устанавливающиеся на рынке в результате действий отдельных покупателей и продавцов. Последовательный макроэкономический подход должен был бы исключать любые ссылки на цены и деньги. Рыночная экономика представляет собой общественную систему, в которой действуют индивиды. Оценки индивидов, находящие своё выражение в рыночных ценах, определяют ход всей производственной деятельности. Если кто-либо хочет противопоставить реальности рыночной экономики представление о холистической системе, он должен полностью отказаться от использования цен.
Проиллюстрируем один из аспектов заблуждений макроэкономического метода, проанализировав одну из наиболее популярных его схем — так называемый подход с точки зрения национального дохода.
Доход (income) — это понятие, используемое в методах бухгалтерского учёта коммерческих предприятий, стремящихся к получению прибыли. Предприниматель обслуживает потребителей с целью получения прибыли. Он ведёт учёт, чтобы выяснить, достигнута ли эта цель. Он (равно как и капиталисты, инвесторы, которые сами непосредственно не занимаются предпринимательской деятельностью, а также, разумеется, фермеры и владельцы всевозможной недвижимости) сравнивает денежный эквивалент всех благ, вложенных в предприятие, в два различных момента времени и таким образом узнаёт, каков был результат его операций за период между этими моментами. Именно на основе такого расчёта возникает разграничение между капиталом, с одной стороны, и прибылью или убытком — с другой. Если владелец предприятия, в отношении которого ведётся этот учёт, называет полученную прибыль «доходом», он подразумевает следующее: я могу потребить всю эту прибыль, не уменьшая капитала, вложенного в предприятие.
Современное налоговое законодательство называет «доходом» не только то, что бухгалтер считает прибылью, полученной определённым предприятием, а владелец этого предприятия — доходом от его деятельности, но также чистые заработки лиц свободных профессий, жалованье и заработную плату наёмных работников. Суммируя по всей стране то, что является доходом в бухгалтерском смысле, и то, что считается доходом лишь в соответствии с налоговым законодательством, получают величину, называемую «национальным доходом».
Иллюзорность понятия национального дохода обнаруживается, в частности, в его зависимости от изменений покупательной способности денежной единицы. По мере усиления инфляции растёт и национальный доход. В экономической системе, в которой не происходит увеличения предложения денег и фидуциарных средств обращения, прогрессирующее накопление капитала и обусловленное им совершенствование технологических методов производства приводили бы к постепенному снижению цен или, что то же самое, к повышению покупательной способности денежной единицы. Количество благ, доступных для потребления, увеличивалось бы, а средний уровень жизни повышался бы, однако эти изменения не находили бы отражения в статистических показателях национального дохода.
Понятие национального дохода полностью затушёвывает реальные условия производства в рыночной экономике. Оно подразумевает, что количество доступных благ увеличивается или уменьшается не вследствие деятельности индивидов, а под воздействием некой силы, стоящей над этой деятельностью и существующей вне её. Это таинственное нечто производит некоторую величину, называемую «национальным доходом», а затем в ходе второго процесса эта величина «распределяется» между различными индивидами. Политический смысл такого метода очевиден. Критике подвергается «неравенство», существующее в «распределении» национального дохода. При этом на обсуждение вопроса о том, что заставляет национальный доход увеличиваться или уменьшаться, накладывается табу, и подразумевается, что между индивидами, создающими совокупный национальный доход, нет никаких различий в их вкладе и достижениях.
Если поставить вопрос о том, какие факторы вызывают рост национального дохода, то ответ может быть только один: с одной стороны, совершенствование оборудования, инструментов и машин, используемых в производстве, а с другой — совершенствование способов использования имеющегося оборудования для наиболее полного удовлетворения человеческих потребностей. Первое является результатом сбережения и накопления капитала, второе — технического мастерства и предпринимательской деятельности. Если называть увеличение национального дохода (не вызванное инфляцией) экономическим прогрессом, то невозможно не признать, что экономический прогресс является плодом усилий сберегателей, изобретателей и предпринимателей.
Беспристрастный анализ национального дохода должен был бы прежде всего показать очевидное неравенство вкладов различных индивидов в формирование величины, называемой национальным доходом. Кроме того, он должен был бы показать, каким образом увеличение капитала в расчёте на душу населения, совершенствование технологий и улучшение предпринимательской деятельности приносят выгоду даже тем категориям индивидов, которые сами не внесли никакого вклада в улучшение условий жизни и рост «национального дохода». Эта выгода выражается в повышении предельной производительности труда и, соответственно, ставок заработной платы, а также в росте цен, уплачиваемых за использование природных ресурсов.
Подход с точки зрения «национального дохода» представляет собой неудачную попытку обосновать марксистскую идею о том, что при капитализме блага производятся «общественным образом» (gesellschaftlich), а затем «присваиваются» индивидами. Он переворачивает действительное положение вещей с ног на голову. В действительности производственные процессы представляют собой деятельность индивидов, сотрудничающих друг с другом. Каждый участник этого сотрудничества получает за свой вклад столько, сколько его сограждане, конкурирующие друг с другом в качестве покупателей на рынке, готовы за него заплатить. Можно условно допустить, что сумму цен, уплачиваемых за вклад каждого индивида, допустимо называть национальным доходом. Но делать отсюда вывод, будто вся эта сумма произведена «нацией», и сетовать на неравенство в её мнимом распределении, игнорируя различия во вкладах отдельных индивидов, — совершенно бесплодное занятие.
Не существует никаких неполитических оснований для того, чтобы суммировать все доходы в пределах «нации», а не какого-либо более широкого или более узкого коллектива. Почему следует говорить о национальном доходе Соединённых Штатов, а не, скажем, о «доходе штата» Нью-Йорк, «доходе округа» Уэстчестер или «муниципальном доходе» города Уайт-Плейнс? Все доводы, которые можно привести в пользу предпочтения понятия «национальный доход» Соединённых Штатов доходу любой из этих меньших территориальных единиц, можно с тем же успехом привести и в пользу предпочтения дохода всего Американского континента или даже «мирового дохода» национальному доходу Соединённых Штатов. Только политические устремления приводят к выбору Соединённых Штатов в качестве единицы рассмотрения. Те, кто стоит за этим выбором, критикуют то, что считают неравенством индивидуальных доходов в пределах Соединённых Штатов — или на территории другого суверенного государства, — и стремятся к большему равенству доходов граждан собственной страны. Они не выступают ни за выравнивание доходов во всём мире, ни за выравнивание доходов в пределах отдельных штатов, образующих Соединённые Штаты, или их административных подразделений.
Можно соглашаться или не соглашаться с их политическими целями. Но нельзя отрицать, что макроэкономическое понятие национального дохода представляет собой всего лишь политический лозунг, лишённый какой-либо познавательной ценности.
7. Реальность и игра
Естественные условия существования предков человека, ещё не ставших людьми, вынуждали их беспощадно сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть. В животной природе человека глубоко укоренён инстинкт агрессии, стремление уничтожить всех, кто соперничает с ним в борьбе за достаточную долю ограниченных средств существования, которых не хватает для выживания всех появляющихся на свет. Только у сильного животного был шанс остаться в живых.
Человека отличает от животных замена смертельной вражды общественным сотрудничеством. Врождённый инстинкт агрессии подавляется, чтобы он не разрушил совместные усилия, направленные на сохранение жизни и на то, чтобы сделать её более сносной посредством удовлетворения специфически человеческих потребностей. Чтобы дать выход подавленным, но не полностью угасшим побуждениям к насильственным действиям, люди прибегли к воинственным ритуальным пляскам и играм. То, что некогда было смертельно серьёзным делом, теперь воспроизводилось в форме состязания, служившего развлечением. Турнир напоминает сражение, но является всего лишь зрелищем. Все действия игроков строго регламентированы правилами игры. Победа состоит не в уничтожении противника, а в достижении положения, которое правила определяют как успех. Игра — не действительность, а лишь забава. Для цивилизованного человека они служат способом дать выход глубоко укоренённым инстинктам вражды. Когда игра заканчивается, победители и побеждённые пожимают друг другу руки и возвращаются к реальности своей общественной жизни, основой которой является сотрудничество, а не борьба.
Едва ли можно более основательно исказить сущность общественного сотрудничества и экономической деятельности цивилизованного человечества, чем рассматривая их как борьбу или её игровое воспроизведение, как игру. В условиях общественного сотрудничества каждый, служа собственным интересам, служит интересам своих ближних. Побуждаемый стремлением улучшить собственное положение, он улучшает положение других людей. Пекарь не причиняет вреда тем, для кого печёт хлеб; он оказывает им услугу. Все люди пострадали бы, если бы пекарь перестал производить хлеб, а врач — лечить больных. Сапожник не прибегает к «стратегии», чтобы одержать победу над своими покупателями, снабжая их обувью. Конкуренцию на рынке не следует путать с беспощадной биологической конкуренцией, существующей между животными и растениями, или с войнами, которые до сих пор ведутся между народами, к сожалению, ещё не вполне цивилизованными. Каталлактическая конкуренция на рынке направлена на то, чтобы отвести каждому индивиду ту роль в общественной системе, в которой он способен оказать всем своим ближним наиболее ценные из доступных ему услуг.
Во все времена существовали люди, которые в силу своего эмоционального склада были неспособны постичь основополагающий принцип сотрудничества в системе разделения труда. Мы можем попытаться понять эту их слабость с помощью тимологического анализа. Покупка любого товара ограничивает возможности покупателя приобрести какой-либо другой товар, который он также хотел бы получить, хотя, разумеется, считает его приобретение менее важным, чем приобретение того блага, которое он действительно покупает. С этой точки зрения он рассматривает каждую совершаемую им покупку как препятствие, мешающее ему удовлетворить какие-то другие потребности. Если бы он не купил А или если бы ему пришлось потратить на А меньше денег, он смог бы приобрести Б. Для недалёких людей отсюда всего один шаг до вывода, что именно продавец А вынуждает их отказаться от Б. Они видят в продавце не человека, благодаря которому могут удовлетворить одну из своих потребностей, а человека, который мешает им удовлетворить другие потребности. Холодная погода вынуждает человека покупать топливо для печи и сокращает средства, которые он может потратить на другие вещи. Но он винит в этом не погоду и не собственное желание согреться, а торговца углём. Этот негодяй, думает он, наживается на моем затруднительном положении.
Именно такие рассуждения привели людей к выводу, что источником прибыли предпринимателя являются нужда и страдания его ближних. Согласно этой логике, врач зарабатывает на жизнь благодаря болезни пациента, а не благодаря её излечению. Пекарни процветают благодаря голоду, а не потому, что предоставляют средства для его утоления. Никто не может получить прибыль иначе как за счёт других людей; выигрыш одного человека неизбежно означает проигрыш другого. При обмене выигрывает только продавец, тогда как покупатель оказывается в проигрыше. Торговля приносит выгоду продавцам, причиняя вред покупателям. Согласно меркантилистской доктрине, как старой, так и новой, выгода от внешней торговли заключается в экспорте, а не в импорте, приобретаемом за счёт экспортных поступлений.4
В свете этого заблуждения задача предпринимателя состоит в том, чтобы причинять вред обществу. Его мастерство — это своего рода стратегия, искусство наносить противнику как можно больший ущерб. Противники, к разорению которых он стремится, — это его потенциальные покупатели и его конкуренты, которые, подобно ему самому, совершают набеги на население. Поэтому наиболее подходящий метод научного исследования предпринимательской деятельности и рыночного процесса состоит в анализе поведения и стратегии людей, участвующих в играх.5
В игре существует определённый приз, который достаётся победителю. Если приз предоставлен третьей стороной, проигравший уходит с пустыми руками. Если приз образуется из взносов игроков, проигравшие теряют свои ставки в пользу победившей стороны. В игре есть победители и проигравшие. Но деловая сделка всегда выгодна обеим сторонам. Если бы покупатель и продавец не считали сделку наиболее выгодным действием, которое они могут выбрать в сложившихся условиях, они не стали бы её заключать.6
Верно, что предпринимательская деятельность, как и участие в игре, представляет собой рациональное поведение. Но то же самое относится и ко всем остальным действиям человека. Учёный, проводящий исследования, убийца, замышляющий преступление, соискатель государственной должности, агитирующий за свою кандидатуру, судья, стремящийся вынести справедливое решение, миссионер, пытающийся обратить неверующего в свою веру, учитель, обучающий своих учеников, — все они действуют рационально.
Игра — это развлечение, способ занять свободное время и избавиться от скуки. Она сопряжена с издержками и относится к сфере потребления. Предпринимательская же деятельность представляет собой средство — единственное средство — увеличения количества благ, доступных для поддержания жизни и придания ей большего комфорта. Никакая игра, помимо удовольствия, которое она доставляет игрокам и зрителям, не может внести никакого вклада в улучшение условий человеческого существования.7 Ошибочно ставить игры в один ряд с достижениями предпринимательской деятельности.
Стремление человека улучшить условия своего существования побуждает его к деятельности. Деятельность требует составления планов и принятия решения о том, какой из различных планов является наиболее выгодным. Но характерная особенность предпринимательской деятельности состоит не в том, что она требует от человека принятия решений как такового, а в том, что она направлена на улучшение условий жизни. Игры — это веселье, спорт и развлечение; предпринимательская деятельность — это жизнь и реальность.
8. Неверное истолкование господствующих воззрений
Нельзя объяснить какое-либо учение и порождённые им действия, заявив, что они возникли под влиянием духа эпохи, географической среды или личного окружения действующих лиц. Прибегая к подобным объяснениям, мы лишь подчёркиваем тот факт, что определённая идея согласовывалась с другими идеями, которых в то же время и в той же среде придерживались другие люди. То, что называют духом эпохи, духом членов какого-либо коллектива или определённой среды, и есть не что иное, как учения, господствующие среди соответствующих индивидов.
Идеи, изменяющие интеллектуальную атмосферу определённой среды, — это идеи, прежде никому не известные. Для появления этих новых идей нет иного объяснения, кроме того, что существовал человек, в сознании которого они зародились.
Новая идея представляет собой ответ, который её автор даёт на вызов, брошенный природными условиями или идеями, ранее выдвинутыми другими людьми. Оглядываясь на историю идей — и порождённых ими действий, — историк может обнаружить определённую тенденцию в их последовательной смене и утверждать, что предшествующая идея «логически» обусловила появление последующей. Однако подобная философия, обращенная в прошлое, лишена какого-либо рационального обоснования. Её склонность преуменьшать вклад гения — героя интеллектуальной истории — и приписывать его достижения стечению обстоятельств имеет смысл лишь в рамках такой философии истории, которая претендует на знание сокровенного замысла, реализуемого Богом или некой сверхчеловеческой силой (например, материальными производительными силами в системе Маркса), направляющей действия всех людей. С точки зрения такой философии все люди — марионетки, обречённые вести себя в точности так, как предписал им демиург.
9. Вера во всемогущество мысли
Характерной чертой современных представлений об общественном сотрудничестве является то, что Фрейд назвал верой во всемогущество человеческой мысли (die Allmacht des Gedankens).8 Разумеется, эта вера (если не считать психопатов и невротиков) не распространяется на область явлений, изучаемых естественными науками. Однако в сфере общественных явлений она прочно укоренилась. Она развилась из учения, приписывающего большинству непогрешимость.
Главным положением политических учений эпохи Просвещения была замена королевского деспотизма представительным правлением. Во время конституционного конфликта в Испании, в ходе которого сторонники парламентского правления боролись против абсолютистских устремлений Фердинанда VII из династии Бурбонов, сторонников конституционного строя называли либералами, а сторонников короля — сервилистами. Очень скоро название «либерализм» распространилось по всей Европе.
Представительное, или парламентское, правление (называемое также народным или демократическим правлением) — это правление должностных лиц, назначаемых большинством народа. Демагоги пытались оправдать его восторженными разглагольствованиями о сверхъестественном вдохновении, которым якобы наделено большинство. Однако было бы серьёзной ошибкой полагать, что либералы Европы и Америки XIX века выступали за такое правление потому, что верили в непогрешимую мудрость, нравственное совершенство, врождённое чувство справедливости и другие добродетели простого человека, а следовательно, и большинства.
Либералы стремились обеспечить беспрепятственное и поступательное повышение благосостояния всех народов, как материального, так и духовного. Они хотели покончить с бедностью и нуждой. В качестве средства достижения этих целей они выступали за такие институты, которые способствовали бы мирному сотрудничеству всех граждан внутри различных стран, а также международному миру. Они рассматривали войны, будь то гражданские войны (революции) или войны между государствами, как нарушение неуклонного движения человечества к более удовлетворительным условиям существования. Они прекрасно понимали, что рыночная экономика, сама основа современной цивилизации, предполагает мирное сотрудничество и разрушается, когда люди вместо обмена товарами и услугами начинают воевать друг с другом.
С другой стороны, либералы прекрасно понимали, что могущество правителей в конечном счёте опирается не на материальную силу, а на идеи. Как отмечал Дэвид Юм в своём знаменитом эссе «О первоначальных принципах правления», правители всегда составляют меньшинство населения. Их авторитет и способность добиваться повиновения со стороны подавляющего большинства подвластных им людей проистекают из убеждения последних в том, что они лучше всего служат собственным интересам, сохраняя верность своим правителям и подчиняясь их распоряжениям. Если это убеждение ослабевает, большинство рано или поздно поднимает восстание. Революция — гражданская война — устраняет непопулярную систему правления и непопулярных правителей и заменяет их системой и должностными лицами, которых большинство считает более способствующими осуществлению собственных интересов.
Чтобы избежать подобных насильственных нарушений мира и их пагубных последствий, чтобы обеспечить мирное функционирование экономической системы, либералы выступают за правление представителей большинства. Такой порядок делает возможным мирное изменение устройства государственных дел. Он устраняет необходимость прибегать к оружию и кровопролитию не только во внутренних, но и в международных отношениях. Когда население каждой территории сможет большинством голосов решать, должна ли эта территория образовать независимое государство или входить в состав более крупного государства, войны ради завоевания новых провинций прекратятся.9
Выступая за правление большинства народа, либералы XIX века не питали никаких иллюзий относительно интеллектуального и нравственного совершенства широких масс, большинства. Они знали, что все люди способны ошибаться и что большинство, введённое в заблуждение ложными учениями, распространяемыми безответственными демагогами, может приступить к проведению политики, которая приведёт к катастрофе и даже к полному уничтожению цивилизации. Но они не менее ясно сознавали, что никакой мыслимый способ правления не способен предотвратить подобную катастрофу. Если небольшому меньшинству просвещённых граждан, способных постичь здравые принципы государственного управления, не удастся заручиться поддержкой сограждан и убедить их одобрить политику, которая приносит и сохраняет процветание, дело человечества и цивилизации безнадёжно. Не существует иного средства обеспечить благоприятное развитие человеческого общества, кроме как добиться того, чтобы массы людей, уступающих элите по своим качествам, приняли её идеи. Этого необходимо достичь путём убеждения. Этого нельзя добиться с помощью деспотического режима, который вместо просвещения масс силой принуждает их к повиновению. В конечном счёте идеи большинства, какими бы пагубными они ни были, всё равно возобладают. Будущее человечества зависит от способности элиты направлять общественное мнение в правильное русло.
Эти либералы не верили ни в непогрешимость какого-либо человека, ни в непогрешимость большинства. Их оптимизм относительно будущего основывался на ожидании, что интеллектуальной элите удастся убедить большинство одобрить политику, приносящую пользу.
История последних ста лет не оправдала этих надежд. Возможно, переход от деспотизма королей и аристократии произошёл слишком внезапно. Во всяком случае, несомненно, что учение, приписывающее простому человеку интеллектуальное и нравственное превосходство, а следовательно, большинству — непогрешимость, стало основополагающей догмой «прогрессивной» политической пропаганды. В ходе своего дальнейшего логического развития оно породило веру в то, что в области политического и экономического устройства общества любой план, разработанный большинством, может успешно осуществляться. Люди больше не задаются вопросом, способны ли интервенционизм или социализм привести к тем результатам, которых ожидают от них сторонники этих систем. Сам по себе тот факт, что большинство избирателей требует их введения, считается неопровержимым доказательством того, что они могут успешно функционировать и неизбежно принесут ожидаемые выгоды. Ни одного политика больше не интересует вопрос, пригодна ли та или иная мера для достижения поставленных целей. Для него имеет значение лишь то, поддерживает её большинство избирателей или отвергает.10 Лишь очень немногие обращают внимание на то, что говорит о социализме «всего лишь теория», и на опыт социалистических «экспериментов» в России и других странах. Почти все наши современники твёрдо верят, что социализм превратит землю в рай. Это можно назвать принятием желаемого за действительное или верой во всемогущество мысли.
И всё же критерием истины является то, что она действует даже тогда, когда никто не готов её признать.
10. Концепция совершенной системы правления
«Социальный инженер» — это реформатор, готовый «ликвидировать» всех, кто не вписывается в его план устройства человеческого общества. И всё же историки, а иногда даже жертвы, которых он предаёт смерти, не прочь найти некоторые смягчающие обстоятельства для его массовых убийств или запланированных массовых убийств, указывая на то, что в конечном счёте им двигало благородное стремление: он хотел установить совершенный общественный строй. Они отводят ему место в длинном ряду создателей утопических проектов.
Разумеется, было бы безумием оправдывать таким образом массовые убийства, совершённые такими садистами-бандитами, как Сталин и Гитлер. Но нет сомнений в том, что многие из самых кровавых «ликвидаторов» руководствовались идеями, которые с незапамятных времён вдохновляли философов на размышления о совершенном государственном устройстве. Разработав проект такого идеального порядка, его автор начинает искать человека, который установил бы этот порядок, подавив сопротивление всех несогласных. Именно так Платон стремился найти тирана, который использовал бы свою власть для воплощения платоновского идеального государства. Вопрос о том, понравится ли другим людям то, что он для них приготовил никогда не приходил Платону в голову. Для него было само собой разумеющимся, что только царь, ставший философом, или философ, ставший царём, имеет право действовать, а все остальные люди должны, не имея собственной воли, подчиняться его приказам. С точки зрения философа, твёрдо убеждённого в собственной непогрешимости, все несогласные представляются лишь упрямыми бунтовщиками, сопротивляющимися тому, что принесёт им благо.
Исторический опыт, особенно опыт последних двухсот лет, не поколебал этой веры в спасение посредством тирании и ликвидации несогласных. Многие наши современники твёрдо убеждены, что для приведения всех человеческих дел в совершенно удовлетворительное состояние необходимо лишь жестоко подавить всех «плохих» людей, то есть тех, с кем они не согласны. Они мечтают о совершенной системе правления, которая, как они полагают, уже давно была бы осуществлена, если бы эти «плохие» люди, руководствующиеся глупостью и эгоизмом, не препятствовали её установлению.
Современная, якобы научная школа реформаторов отвергает эти насильственные методы и возлагает вину за все недостатки условий человеческого существования на предполагаемую несостоятельность так называемой «политической науки». Естественные науки, говорят они, за последние столетия значительно продвинулись вперёд, а техника почти ежемесячно предоставляет нам новые средства, делающие жизнь более приятной. Но «политический прогресс был нулевым». Причина заключается в том, что «политическая наука стояла на месте».11 Политическая наука должна перенять методы естественных наук; ей следует перестать тратить время на одни лишь умозрительные рассуждения и заняться изучением «фактов». Ведь, как и в естественных науках, «факты необходимы прежде теории».12
Едва ли возможно более прискорбным образом неверно истолковать все стороны человеческого существования. Ограничивая нашу критику связанными с этим эпистемологическими проблемами, мы должны сказать следующее: то, что сегодня называют «политической наукой», представляет собой ту отрасль истории, которая занимается историей политических институтов и историей политической мысли, выраженной в трудах авторов, рассуждавших о политических институтах и разрабатывавших планы их преобразования. Это история, и в качестве таковой она, как уже отмечалось выше, никогда не может предоставить никаких «фактов» в том смысле, в каком этот термин употребляется в экспериментальных естественных науках.
Нет никакой необходимости призывать политологов собирать все факты как далёкого прошлого, так и недавней истории, ошибочно именуемой «современным опытом».[^81] В действительности они уже делают всё, что можно сделать в этом отношении. И бессмысленно говорить им, что выводы, полученные на основе этого материала, должны «проверяться экспериментами».13 Излишне повторять, что науки о человеческой деятельности не могут проводить никаких экспериментов.
Было бы нелепо аподиктически утверждать, что науке никогда не удастся разработать априорное праксеологическое учение о политическом устройстве, которое позволило бы поставить теоретическую науку рядом с чисто исторической дисциплиной — политической наукой. Всё, что мы можем сказать сегодня, заключается в том, что никто из ныне живущих не знает, каким образом можно было бы построить такую науку. Но даже если бы однажды возникла такая новая отрасль праксеологии, она не принесла бы никакой пользы для решения проблемы, которую стремились и стремятся решить философы и государственные деятели.
То, что всякая человеческая деятельность должна оцениваться и оценивается по своим плодам или результатам, — старая истина. Это принцип, в отношении которого Евангелия согласуются с учениями утилитаристской философии, которые нередко понимают совершенно неправильно. Но суть проблемы заключается в том, что люди весьма существенно расходятся в своих оценках результатов. То, что одни считают хорошим или наилучшим, другие зачастую решительно отвергают как нечто совершенно дурное. Утописты не утруждали себя объяснением того, какое устройство государственных дел наилучшим образом удовлетворяло бы их сограждан. Они лишь излагали, какие условия существования остального человечества были бы наиболее удовлетворительными для них самих. Ни им, ни их последователям, пытавшимся осуществить их проекты, никогда не приходило в голову, что между этими двумя вещами существует принципиальное различие. Советские диктаторы и их окружение считают, что в России всё хорошо, пока они сами довольны.
Но даже если ради аргументации мы оставим этот вопрос в стороне, необходимо подчеркнуть, что концепция совершенной системы правления ошибочна и внутренне противоречива.
Человека возвышает над всеми остальными животными осознание того, что мирное сотрудничество на основе принципа разделения труда представляет собой лучший способ сохранения жизни и устранения ощущаемой неудовлетворённости, чем участие в беспощадной биологической борьбе за долю в ограниченных средствах существования, предоставляемых природой. Руководствуясь этим пониманием, человек, единственный среди всех живых существ, сознательно стремится заменить общественным сотрудничеством то, что философы называли естественным состоянием, или bellum omnium contra omnes (войной всех против всех), или законом джунглей.
Однако для сохранения мира, учитывая природу людей, необходимо быть готовым силой отразить любую агрессию, будь то со стороны преступников внутри страны или внешних врагов. Таким образом, мирное сотрудничество людей, являющееся необходимым условием процветания и цивилизации, не может существовать без общественного аппарата принуждения и насилия, то есть без правительства. Зло насилия, грабежа и убийства можно предотвратить лишь посредством института, который сам, когда это необходимо, прибегает к тем самым способам действия, для предотвращения которых он и был учреждён. Так возникает различие между незаконным применением насилия и правомерным обращением к нему.
Осознавая этот факт, некоторые люди называли правительство злом, хотя и признавали его необходимым злом. Однако то, что требуется для достижения желаемой цели, считающейся благом, представляет собой не зло в нравственном смысле этого слова, а средство, цену, которую необходимо заплатить за достижение этой цели. Тем не менее остаётся фактом, что действия, которые считаются крайне предосудительными и преступными, когда их совершают «неуполномоченные» лица, получают одобрение, когда их совершают «власти».
Правительство как таковое не только не является злом, но представляет собой наиболее необходимый и благотворный институт, поскольку без него невозможно ни развитие, ни сохранение устойчивого общественного сотрудничества и цивилизации. Оно служит средством преодоления несовершенства, присущего многим, а возможно, и большинству людей. Если бы все люди были способны осознать, что альтернативой мирному общественному сотрудничеству является отказ от всего, что отличает Homo sapiens от хищных зверей, и если бы всем хватало нравственной силы всегда действовать в соответствии с этим пониманием, не было бы никакой необходимости в создании общественного аппарата принуждения и подавления.
Злом является не государство, а недостатки человеческого разума и характера, которые настоятельно требуют существования аппарата принуждения. Правительство и государство никогда не могут быть совершенными, поскольку самим своим существованием они обязаны несовершенству человека и способны достичь своей цели — устранения врождённой склонности человека к насилию — лишь прибегая к насилию, то есть к тому самому, что они призваны предотвращать.
Наделение отдельного человека или группы людей правом прибегать к насилию — это паллиативная мера, таящая в себе двойную опасность. Связанный с этим соблазн слишком велик для человека. Люди, призванные защищать общество от насильственной агрессии, легко превращаются в самых опасных агрессоров. Они выходят за пределы предоставленных им полномочий. Они злоупотребляют своей властью, угнетая тех, кого должны были защищать от угнетения.
Главная политическая проблема заключается в том, как не допустить превращения аппарата принуждения в орудие тирании. В этом состоит смысл всей борьбы за свободу. Существенной чертой западной цивилизации, отличающей её от остановившихся в развитии и окостеневших цивилизаций Востока, было и остаётся стремление к свободе от государства. История Запада, начиная с эпохи греческого полиса и вплоть до современного сопротивления социализму, по существу представляет собой историю борьбы за свободу против посягательств должностных лиц.
Школа социальных философов, отличавшихся поверхностным мышлением, — анархисты — предпочла обойти эту проблему, предложив организацию человеческого общества без государства. Они попросту проигнорировали тот факт, что люди не ангелы. Им не хватило проницательности, чтобы понять, что в краткосрочной перспективе отдельный человек или группа людей вполне могут содействовать осуществлению собственных интересов в ущерб долгосрочным интересам как своим собственным, так и всех остальных людей. Общество, не готовое отражать нападения таких антиобщественных и недальновидных агрессоров, оказывается беспомощным и во власти своих наименее разумных и наиболее жестоких членов.
Если Платон основывал свою утопию на надежде, что для верховного управления общественными делами найдётся небольшая группа философов, обладающих совершенной мудростью и безупречными нравственными качествами, то анархисты исходили из предположения, что все люди без исключения будут наделены совершенной мудростью и нравственной безупречностью. Они не смогли осознать, что никакая система общественного сотрудничества не способна устранить противоречие между краткосрочными и долгосрочными интересами отдельного человека или группы людей.
Атавистическая склонность человека силой принуждать всех остальных людей к повиновению отчётливо проявляется в популярности социалистического проекта. Социализм тоталитарен. Только самодержец или коллегия самодержцев призваны действовать. Все остальные люди будут лишены какой-либо свободы самостоятельно выбирать цели и стремиться к их достижению; противники будут ликвидированы. Одобряя этот план, каждый социалист молчаливо предполагает, что диктаторы, которым будет доверено управление производством и осуществление всех государственных функций, станут в точности следовать его собственным представлениям о том, что желательно, а что нежелательно.
Обожествляя государство — если он ортодоксальный марксист, он называет его обществом — и наделяя его неограниченной властью, он обожествляет самого себя и стремится к насильственному подавлению всех, с кем не согласен. Социалист не видит никаких проблем в управлении государственными делами, поскольку заботится лишь о собственном удовлетворении и не принимает во внимание возможность того, что социалистическое правительство будет действовать так, как ему не нравится.
«Политологи» свободны от иллюзий и самообмана, которые искажают суждения анархистов и социалистов. Однако, поглощённые изучением огромного исторического материала, они сосредоточивают своё внимание на деталях, на бесчисленных проявлениях мелочной ревности, зависти, личного честолюбия и алчности со стороны действующих лиц политической сцены. Неудачи всех испытанных до сих пор политических систем они объясняют нравственной и интеллектуальной слабостью человека. С их точки зрения, эти системы потерпели неудачу потому, что для их удовлетворительного функционирования требовались люди с такими нравственными и интеллектуальными качествами, которые в действительности встречаются лишь в исключительных случаях.
Исходя из этого положения, они пытались разработать проекты политического устройства, которое могло бы функционировать как бы автоматически и не страдало бы от некомпетентности и пороков людей. Идеальная конституция должна обеспечивать безупречное ведение государственных дел, несмотря на коррумпированность и неэффективность правителей и народа. Те, кто искал такую правовую систему, не предавались иллюзиям авторов утопий, предполагавших, что все люди или по крайней мере меньшинство выдающихся людей безупречны и способны эффективно действовать. Они гордились своим реалистическим подходом к проблеме. Но они никогда не задавались вопросом, каким образом можно побудить людей, которым присущи все недостатки человеческого характера, добровольно подчиниться порядку, не позволяющему им давать волю своим прихотям и причудам.
Однако главный недостаток этого якобы реалистического подхода к проблеме заключается не только в этом. Он состоит в иллюзии, будто правительство — институт, важнейшей функцией которого является применение насилия, — может действовать в соответствии с принципами морали, категорически осуждающими обращение к насилию. Правительство — это принуждение к повиновению силой, заключение в тюрьму и убийство. Люди могут быть склонны забывать об этом, поскольку законопослушный гражданин безропотно подчиняется распоряжениям властей, чтобы избежать наказания. Но юристы более реалистичны и называют закон, не предусматривающий санкций за его нарушение, несовершенным законом. Авторитет установленного людьми закона целиком опирается на оружие полицейских, обеспечивающих соблюдение его предписаний.
Ничто из того, что можно сказать о необходимости деятельности правительства и приносимых ею благах, не способно устранить или облегчить страдания тех, кто томится в тюрьмах. Никакая реформа не может сделать функционирование института, основная деятельность которого состоит в причинении страданий, совершенно удовлетворительным.
Ответственность за неспособность найти совершенную систему правления лежит не на предполагаемой отсталости того, что называют политической наукой. Если бы люди были совершенны, в правительстве не было бы никакой необходимости. Но при несовершенстве людей никакая система правления не могла бы функционировать вполне удовлетворительно.
Величие человека заключается в его способности выбирать цели и прибегать к средствам для достижения выбранных целей; деятельность правительства направлена на ограничение этой свободы выбора индивидов. Каждый человек стремится избегать того, что причиняет ему страдания; деятельность правительства в конечном счёте состоит в причинении страданий. Все великие достижения человечества были результатом спонтанных усилий отдельных индивидов; правительство заменяет добровольную деятельность принуждением. Разумеется, правительство необходимо, поскольку люди не лишены недостатков. Но, будучи предназначенным для преодоления некоторых проявлений человеческого несовершенства, оно само никогда не может быть совершенным.
11. Поведенческие науки
Так называемые поведенческие науки претендуют на научное изучение человеческого поведения.14 Они отвергают методы праксеологии и экономической теории как «ненаучные» или «рационалистические». С другой стороны, они пренебрежительно относятся к истории, считая её заражённой антикварным интересом к прошлому и лишённой какой-либо практической пользы для улучшения условий человеческого существования. Их якобы новая дисциплина, как они обещают, будет заниматься всеми сторонами человеческого поведения и тем самым предоставит знания, которые окажут неоценимую помощь усилиям по улучшению участи человечества.
Представители этих новых наук не готовы признать, что они являются историками и прибегают к методам исторического исследования.15 То, что часто — хотя и не всегда — отличает их от обычных историков, заключается в том, что они, подобно социологам, избирают предметом своих исследований обстоятельства недавнего прошлого и те стороны человеческого поведения, которыми большинство историков прежних времён обычно пренебрегало. Более примечателен, пожалуй, тот факт, что в их трудах нередко предлагается определённая политика, якобы «преподанная» историей, — подход, от которого большинство серьёзных историков давно отказалось.
В наши задачи не входит критика методов, применяемых в этих книгах и статьях, равно как и рассмотрение довольно наивных политических предубеждений, которые порой обнаруживают их авторы. Причина, по которой следует обратить внимание на эти поведенческие исследования, состоит в пренебрежении одним из важнейших эпистемологических принципов истории — принципом релевантности.
В экспериментальных исследованиях естественных наук всё, что поддаётся наблюдению, обладает достаточной значимостью, чтобы быть зафиксированным. Поскольку, согласно априорному положению, лежащему в основе всех исследований в естественных науках, всё происходящее неизбежно происходит как закономерное следствие того, что ему предшествовало, каждое правильно наблюдённое и описанное событие представляет собой «факт», который должен быть включён в теоретическую систему знаний. Ни одно описание опыта не лишено определённого значения для всей совокупности знаний. Следовательно, любой исследовательский проект, если он выполнен добросовестно и умело, следует рассматривать как вклад в научные усилия человечества.
В исторических науках дело обстоит иначе. Они имеют дело с человеческими действиями: ценностными суждениями, побудившими к этим действиям, пригодностью средств, выбранных для их осуществления, и результатами, к которым они привели. Каждый из этих факторов играет свою роль в последовательности событий. Главная задача историка состоит в том, чтобы как можно точнее определить степень влияния каждого фактора. Эта своего рода количественная оценка, это определение значимости каждого фактора — одна из функций, которые призвано выполнять специфическое понимание, свойственное историческим наукам.16
В области истории (в самом широком смысле этого слова) существуют значительные различия между разнообразными темами, которые могут стать предметом исследования. Считать «поведение человека» программой деятельности научной дисциплины бессмысленно. Человек стремится к бесконечному множеству различных целей и прибегает к бесконечному множеству различных средств для их достижения. Историк (или, если уж на то пошло, исследователь человеческого поведения) должен выбирать предмет, имеющий значение для судьбы человечества, а следовательно, и для расширения наших знаний. Он не должен тратить время на пустяки. Выбирая тему своей книги, он тем самым определяет собственное место среди исследователей. Один пишет историю свободы, другой — историю карточной игры. Один пишет биографию Данте, другой — биографию метрдотеля фешенебельной гостиницы.17
Поскольку великие темы прошлого человечества уже были исследованы традиционными историческими науками, поведенческим наукам остаётся подробное изучение радостей, печалей и преступлений простого человека. Для сбора современных материалов по этим и подобным вопросам не требуется никаких специальных знаний или методов. Любой студент колледжа может немедленно приступить к осуществлению какого-нибудь исследовательского проекта. Существует неограниченное множество тем для докторских диссертаций и более объёмных трудов. Многие из них посвящены совершенно тривиальным вопросам, не представляющим никакой ценности для обогащения наших знаний.
Эти так называемые поведенческие науки остро нуждаются в основательной переориентации с точки зрения принципа релевантности. Можно написать объёмную книгу на любую тему. Но вопрос заключается в том, посвящена ли такая книга чему-либо, что имеет значение с теоретической или практической точки зрения.
Перевод: Наталия Афончина
Редактор: Владимир Золоторев
-
. John Neville Keynes, The Scope and Method of Political Economy(London, 1891), с. 165.↩︎ ↩︎
-
См. Mises, Human Action, pp. 41-44 and 145-153, и Theory__and History, сс. 250 и далее.↩︎ ↩︎
-
A. Eddington, The Philosophy of Physical Science (New York and Cambridge, 1939), сс. 28.↩︎ ↩︎
-
J. v. Neumann and O. Morgenstern, Theory of Games and Economic__Behavior (Princeton University Press, 1944); R. Duncan Luce and H.Raiffa, Games and Decisions (New York, 1957); и много других книг и статей.↩︎ ↩︎
-
Игры, устраиваемые для развлечения зрителей, — это не игры в обственном смысле слова, а шоу-бизнес.↩︎ ↩︎
-
Первым условием установления вечного мира является, разумеется, всеобщее принятие принципов капитализма laissez-faire. Об этой проблеме см.: Мизес, «Человеческая деятельность», с. 680 и далее; Мизес, «Всемогущее правительство» (Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета, 1944), с. 89 и далее.↩︎ ↩︎
-
Характерным проявлением такого образа мышления является то значение, которое политики придают результатам опросов общественного мнения.↩︎ ↩︎
-
N. C. Parkinson, The Evolution of Political Thought (Boston, 1958), p. 306.↩︎ ↩︎
-
Не следует путать «поведенческие науки» с бихевиоризмом. О последнем см.: Мизес, «Человеческая деятельность», с. 26.↩︎ ↩︎
-
Разумеется, некоторые из этих учёных занимаются проблемами медицины и гигиены.↩︎ ↩︎
-
Karl Schriftgiesser, Oscar of the Waldorf (New York, 1943↩︎ ↩︎