Среди американских левых укоренилась идея: рабство было не просто одной из особенностей экономики молодой республики, а её реальным двигателем, подлинным источником богатства, которое впоследствии позволило Соединённым Штатам добиться промышленного превосходства. Этот аргумент, некогда ограниченный узкоспециализированными дискуссиями, с тех пор вошёл в мейнстрим — во многом благодаря «Проекту 1619» New York Times — и получает дополнительную поддержку со стороны группы историков, работающих в рамках направления, известного как Новая история капитализма. Эти исследователи утверждают, что производительность рабского труда и кредитные рынки, основанные на обеспечении в виде рабов, были фундаментальными факторами экономического роста Америки, а не второстепенными его элементами.
Если этот аргумент верен, легче всего его можно доказать на примере страны, которая дольше и в большем масштабе, чем любое другое общество Западного полушария, полагалась на рабство. Эта страна — Бразилия. Бразилия ввезла больше порабощённых африканцев, чем Соединённые Штаты, страны Карибского бассейна и все остальные части Америки вместе взятые, и сохраняла рабство законным ещё десятилетия после того, как её соседи его отменили, — вплоть до 1888 года. Если принудительный труд действительно был надёжным путём к процветанию, то именно в бразильской экономике на протяжении этих столетий этот успех должен был бы проявиться наиболее отчётливо. Однако, как ясно показывают приведённые ниже данные, результат оказался прямо противоположным.
На протяжении почти двухсот пятидесяти лет — с 1574 по 1821 год — бразильская экономика практически не росла. Недавно реконструированный ряд данных по ВВП на душу населения — первый в своём роде для этого периода — основан более чем на 30 000 архивных наблюдений за ценами и заработной платой, собранных из описей наследственного имущества, бухгалтерских книг и документов различных учреждений в Баии, Рио-де-Жанейро, Пернамбуку, Сан-Паулу и Риу-Гранди-ду-Сул. Поскольку прямых данных об объёмах производства за этот период не сохранилось, реконструкция опирается на признанный в экономической истории метод — подход, основанный на эластичности Энгеля, который позволяет выводить уровень доходов из соотношения между реальной заработной платой, ценами на продовольствие и структурой потребления, то есть, по сути, идти от того, что люди покупали, к тому, сколько они должны были зарабатывать.
Результат поражает своей простотой: средний рост на душу населения за всю колониальную эпоху составляет приблизительно ноль, а по некоторым показателям уровень жизни в конце колониального периода был ниже, чем в начале колонизации. Масштаб происходившего делает эту стагнацию не легче, а труднее объяснимой. Из примерно 8,4 миллиона порабощённых африканцев, пересёкших Атлантику, Бразилия приняла 3,2 миллиона, тогда как материковая Северная Америка за весь период работорговли получила напрямую немногим более 300 000. Ни одно другое общество Западного полушария не опиралось на принудительный труд столь сильно и столь долго, что превращает отсутствие экономического роста на протяжении трёх столетий в настоящую загадку, а не в предсказуемый результат существования бедной колониальной экономики.
Если два с половиной столетия неизменных доходов представляют собой загадку, то время, когда она разрешилась, даёт нам ключ к разгадке. Почти в точности в тот момент, когда рабство начало демонтироваться, прежняя закономерность нарушается, и данные позволяют проследить этот сдвиг с необычайной точностью. Пока трансатлантическая работорговля оставалась законной, с 1574 по 1850 год, экономика не просто стагнировала, но сокращалась в расчёте на душу населения со скоростью 0,14 процента в год. Пока само рабство оставалось законным, вплоть до 1888 года, рост оставался практически нулевым и составлял минус 0,01 процента. Лишь после запрета работорговли рост стал устойчиво положительным, достигнув 0,35 процента в год, и лишь после полной отмены рабства он поднялся ещё выше — до 0,62 процента в год. Тот же сдвиг наблюдается, если разделить периоды по общепринятым политическим эпохам, а не по правовому статусу принудительного труда: за весь колониальный период рост составлял в среднем минус 0,15 процента, а затем поднялся до 0,45 процента в течение столетия после обретения независимости. Как бы ни разбивать эти данные — по законодательным изменениям, эпохам или десятилетиям, — граница в экономической динамике Бразилии проходит в одном и том же месте: там, где отступает принудительный труд.
Столь устойчивая закономерность вызывает очевидное возражение: возможно, она лишь отражает то, каким образом исследование моделировало рабство, а не какую-либо реальную причинно-следственную связь. Авторы прямо учитывают это возражение, реконструируя свои оценки 216 различными способами и изменяя все основные допущения, которые могли бы правдоподобно повлиять на результат, включая численность порабощённого населения, разрыв в производительности между сельским хозяйством и остальной экономикой и долю рабочей силы, занятой в сельском хозяйстве. Во всех вариантах закономерность сохраняется. Таким образом, связь между окончанием рабства и началом устойчивого роста — не артефакт какого-то одного выбора при построении модели, а фундамент, на котором покоится весь массив данных.
Два механизма, по отдельности рассмотренные на основе сохранившихся данных, в конечном счёте описывают один и тот же фундаментальный провал. С одной стороны, в модели предполагается, что порабощённые люди потребляли фиксированный набор средств существования, который не расширялся по мере роста экономики в целом, в отличие от свободных работников, чьё потребление росло и падало вместе с реальной заработной платой. Поскольку, согласно оценкам, на протяжении большей части колониального периода и начала имперской эпохи порабощённые составляли примерно четверть всего населения, прежде чем их доля снизилась до пятнадцати процентов ко времени первой национальной переписи 1872 года и до нуля с отменой рабства в 1888 году, значительная часть населения Бразилии была структурно исключена из механизма, посредством которого рост производства обычно превращается в рост благосостояния. С другой стороны, заработная плата, фактически выплачивавшаяся свободным работникам, подтверждает ту же картину с другой точки зрения. В первые десятилетия колонизации заработная плата в Салвадоре и Рио-де-Жанейро была сопоставима с заработной платой во многих регионах Европы, однако по мере расширения работорговли это положение изменилось, и заработная плата свободных работников более ста лет снижалась, достигнув одного из самых низких уровней, когда-либо зафиксированных где-либо в мире, причём худшие годы почти в точности совпадали с годами, когда в страну ввозилось наибольшее число порабощённых людей.
Восстановление началось лишь тогда, когда Бразилия стала сворачивать работорговлю: сначала без особого рвения в 1808 году, затем более серьёзно в 1831 году и, наконец, окончательно в 1850 году. После каждого последующего ужесточения мер заработная плата повышалась примерно на 28, 45 и 42 процента соответственно — приросты слишком велики и слишком последовательно совпадают по времени с этими мерами, чтобы быть случайными. Во всей Америке в целом наблюдается та же закономерность: чем больше порабощённых людей ввозилось в ту или иную страну или регион, тем ниже там, как правило, была заработная плата. Экономика не может развиваться высокими темпами, когда четверть её населения удерживается за пределами рыночных отношений, посредством которых рост производительности превращается в повышение уровня жизни; и она развивается ещё хуже, когда присутствие этого исключённого населения снижает заработную плату всех тех, кто по-прежнему остаётся внутри рынка.
Это не просто история о неравенстве, хотя неравенства она породила в избытке. Это история о самом экономическом росте. В обществе, где стоимость труда свободных работников легко может быть перебита дешёвым принудительным трудом, мало причин создавать машины, обучать работников или реорганизовывать способы выполнения работы, поскольку вся логика инвестиций в технологии основана на экономии денег, которые в противном случае пришлось бы потратить на труд, а рабство уже нашло способ сделать труд искусственно дешёвым. Почти каждая экономика, добившаяся долгосрочного роста, сделала это за счёт получения большего объёма продукции от того же числа работников — благодаря более совершенным инструментам, лучшей организации и более высоким навыкам. Рабство поражает этот механизм в его основание и не просто перераспределяет доход от свободных работников к рабовладельцам. Оно устраняет саму структуру стимулов, которая изначально порождает рост, и именно поэтому описанные выше падение заработной платы и застой экономики в действительности были одним и тем же явлением, рассматриваемым с двух разных сторон.
Эта связь между заработной платой и технологиями становится ещё более отчётливой, когда проявляется самоподдерживающийся характер системы. Каждый раз, когда какую-либо задачу поручали порабощённому работнику, а не свободному, люди, выполнявшие эту работу, становились в ней более эффективными просто благодаря постоянному повторению, что в следующий раз делало использование рабского труда для этой задачи ещё дешевле. Для свободного труда действовала обратная закономерность: чем чаще ту или иную задачу выполняли порабощённые люди, тем прочнее рабский труд закреплялся в этой нише и тем труднее становилось свободным работникам или машинам вновь проникнуть в неё благодаря конкуренции. В результате возникало нечто больше похожее на два отдельных устойчивых равновесия, или состояния покоя, в которые могла попасть экономика: ловушка с высокой долей рабства и более свободный путь с низкой долей рабства, причём притяжение между ними было очень слабым.
Оказавшись в ловушке высокой зависимости от рабства, Бразилия не могла выйти из неё сама, поскольку у её элит не было внутренних стимулов демонтировать систему, которая работала в их интересах, даже если при этом она незаметно обедняла всех остальных. В конечном счёте эту ловушку разрушила внешняя сила, достаточно мощная, чтобы преодолеть накопившуюся более чем за столетие инерцию: британские запреты на работорговлю, подкреплённые военными кораблями, которые захватывали суда работорговцев в открытом море. Работорговлю пришлось прекратить принудительно извне, поскольку ничто внутри бразильской экономики не собиралось этого делать.
Сравнение с Соединёнными Штатами на протяжении того же длительного периода весьма поучительно. Не потому, что Северная Америка избежала тяжёлых экономических издержек рабства, а потому, что Соединённые Штаты в конечном счёте сочетали отмену рабства с мощными институциональными инновациями, которые предоставили свободному труду и капиталу необычайно дешёвый способ организации бизнеса в крупных масштабах. Важнейшей из этих инноваций стало быстрое распространение коммерческих корпораций после ратификации Конституции США. Это ознаменовало настоящий разрыв с колониальной практикой, поскольку до обретения независимости коммерческих корпораций в Америке было очень мало, они были небольшими и практически не оказывали сколько-нибудь значимого влияния на экономику.
К 1801 году уже существовала правовая основа, позволявшая поддерживать деятельность примерно 20 000 корпораций, созданных на основании специальных разрешений. В последующие десятилетия эти организации управляли миллиардами долларов разрешённого к привлечению капитала, а темпы их создания быстро превратили Соединённые Штаты в мирового лидера по развитию корпораций. Главная сила этой корпоративной структуры заключалась не в абстрактной правовой новизне, а в практических финансовых преимуществах, которые снижали риски и сокращали издержки для всех участников. К ключевым особенностям относились бессрочное существование, благодаря которому компания могла продолжать деятельность даже после ухода или смерти владельцев или управляющих; возможность предъявлять иски и выступать ответчиком от собственного имени; ограниченная ответственность, благодаря которой инвесторы рисковали только теми деньгами, которые они лично вложили в предприятие; а также акции, которые можно было легко покупать и продавать.
Ещё более революционным стал принятый в Нью-Йорке в 1811 году Закон об общей инкорпорации, который решительно порвал со старой практикой, требовавшей специального законодательного акта для создания каждой новой компании. Согласно этому закону, производственные фирмы могли получить статус корпорации и ограниченную ответственность акционеров посредством обычной процедуры регистрации, больше не завися от политического расположения или специально принятого для них законодательного акта. Эта инновация позволила капиталу свободнее поступать в новые начинания, способствуя ускорению американского экономического роста на протяжении XIX века. В последующие десятилетия другие штаты последовали примеру Нью-Йорка, а впервые введённая им модель общей инкорпорации впоследствии стала мировым стандартом, лежащим в основе того, как сегодня создаются предприятия по всему миру.
Неизбежно все эти особенности сделали привлечение предпринимателями крупных объёмов долгосрочного капитала гораздо более дешёвым, чем это когда-либо было возможно для индивидуальных предприятий или небольших партнёрств. Этот доступ к недорогому объединённому капиталу финансировал банки, каналы, платные дороги и крупные промышленные предприятия, строительство которых отдельные состоятельные люди или небольшие группы просто не могли позволить себе самостоятельно.
Многовековая стагнация Бразилии и взрывной рост американских корпораций — две стороны одного и того же важнейшего исторического урока. На протяжении многих поколений Бразилия опиралась на систему, которая подавляла заработную плату работников, уничтожала всякие стимулы инвестировать в трудосберегающие машины и удерживала богатство в руках крошечной элиты, вместо того чтобы позволить ему распространяться и приумножаться среди широких слоёв населения. В резком контрасте с этим молодые Соединённые Штаты создали правовые институты, которые делали прямо противоположное. Эти законы позволяли людям дёшево и безопасно объединять свои сбережения для совместных предприятий, организовывать труд на основе квалифицированных работников и передовых инструментов, а не принудительного труда, и позволяли предпринимателям конкурировать в создании ценности посредством инноваций, а не извлекать богатство посредством порабощения.
Превращение Соединённых Штатов в крупнейшую и наиболее динамичную экономику мира никогда не было результатом наличия какого-то одного природного ресурса или счастливой случайности. Оно стало результатом непрерывных инноваций и смелого предпринимательства. Но важнее всего то, что оно стало результатом прорывов в корпоративном праве, которые предоставили организованному капиталу стабильное и благоприятное пристанище, какого он не мог найти больше нигде на Земле. Это уникальное преимущество всего за одно поколение после завоевания независимости превратило Соединённые Штаты в предмет зависти стран, всё ещё скованных более старыми, жёсткими и гораздо менее эффективными способами организации предпринимательской деятельности.
Перевод: Наталия Афончина
Редактор: Владимир Золоторев