Консерватизм в США и Европе пребывает в удручающем состоянии. В ходе превращения США и Европы в массовые демократии после Первой мировой войны консерватизм превратился из антиэгалитарной, аристократической, антигосударственной идеологической силы в движение культурно-консервативных этатистов: правое крыло социалистов и социал-демократов.
Большинство современных самопровозглашённых консерваторов обеспокоены — и справедливо — разрушением семьи, разводами, внебрачной рождаемостью, утратой авторитетов, мультикультурализмом, социальной дезинтеграцией, сексуальной распущенностью и преступностью. Все эти явления они рассматривают как аномалии и отклонения от естественного порядка, или того, что можно назвать нормальностью.
Однако большинство современных консерваторов (по крайней мере большинство представителей консервативного истеблишмента) либо не понимают, что их цель восстановления нормальности требует самых радикальных, даже революционных антигосударственных социальных изменений, либо (если они это понимают) сознательно предают культурную программу консерватизма изнутри ради продвижения совершенно иной повестки.
То, что это в значительной степени относится к так называемым неоконсерваторам, не требует здесь дополнительных объяснений. Более того, если говорить об их лидерах, возникает подозрение, что большинство из них принадлежит именно ко второй категории. Их в действительности мало волнуют культурные вопросы; они просто понимают, что вынуждены разыгрывать карту культурного консерватизма, чтобы не потерять власть и продвигать совершенно иную цель — глобальную социал-демократию.[^¹]
Фундаментально этатистский характер американского неоконсерватизма лучше всего выражен в высказывании одного из его ведущих интеллектуальных защитников Ирвинга Кристола:
«Основной принцип консервативного государства всеобщего благосостояния должен быть простым: «Везде, где это возможно, людям следует позволять сохранять собственные деньги — вместо того чтобы передавать их государству через налоги — при условии, что они будут использовать их определённым предписанным образом».
Из книги Two Cheers for Capitalism (New York: Basic Books, 1978), p. 119.
Эта точка зрения по существу идентична позиции современных постмарксистских европейских социал-демократов. Так, например, Social Democratic Party of Germany (SPD) в своей Годесбергской программе 1959 года приняла в качестве основного лозунга формулу: «столько рынка, сколько возможно, столько государства, сколько необходимо».
Второе, несколько более старое, но сегодня почти неотличимое направление современного американского консерватизма представлено новым (послевоенным) консерватизмом, созданным и продвигаемым при содействии ЦРУ William F. Buckley Jr. и его журналом National Review. Если старый (довоенный) американский консерватизм отличался явно антиинтервенционистскими взглядами во внешней политике, то отличительной чертой нового консерватизма Бакли стал яростный милитаризм и интервенционистская внешняя политика.
В статье «A Young Republican’s View», опубликованной в журнале Commonweal 25 января 1952 года — за три года до основания National Review — Бакли следующим образом сформулировал то, что впоследствии стало новым консервативным кредо:
«В свете угрозы, исходящей от Советского Союза, мы (новые консерваторы) должны принять большое государство на всё время противостояния, поскольку ни наступательная, ни оборонительная война не может вестись иначе как посредством тоталитарной бюрократии внутри наших границ».
Консерваторы, писал Бакли, обязаны поддерживать «всеобъемлющие и продуктивные налоговые законы, необходимые для энергичной антикоммунистической внешней политики», а также «крупные армии и военно-воздушные силы, атомную энергетику, центральную разведку, советы по военному производству и сопутствующую централизацию власти в Вашингтоне».
Неудивительно, что после распада Советского Союза в конце 1980-х годов в этой философии практически ничего не изменилось. Сегодня сохранение американского государства всеобщего благосостояния точно так же оправдывается и продвигается как новыми консерваторами, так и неоконсерваторами — лишь со ссылкой уже на других внешних врагов и угрозы: Китай, исламский фундаментализм, Саддам Хусейн, «государства-изгои» и угроза «глобального терроризма».
Однако верно и то, что многие консерваторы искренне обеспокоены распадом семьи, её дисфункцией и культурным упадком. Я имею в виду прежде всего консерватизм, представленный Патриком Бьюкененом и его движением.
Консерватизм Бьюкенена вовсе не настолько отличается от консерватизма республиканского партийного истеблишмента, как это представляют себе он сам и его сторонники. В одном решающем отношении их разновидность консерватизма полностью совпадает с позицией консервативного истеблишмента: и те и другие являются этатистами.
Они расходятся во мнениях относительно того, что именно следует сделать для восстановления нормальности в США, но оба лагеря согласны в том, что это должно быть сделано государством. Ни у одной из сторон нет и следа принципиального антиэтатизма.
Позвольте проиллюстрировать это цитатой Сэмюэля Френсиса, одного из ведущих теоретиков и стратегов движения Бьюкенена. Осуждая «антибелую» и «антизападную» пропаганду, «воинствующий секуляризм, эгоистический материализм, экономический и политический глобализм, неконтролируемый государственный централизм», он развивает идею нового духа «America First», который «подразумевает не только приоритет национальных интересов над интересами других наций и такими абстракциями, как “мировое лидерство”, “глобальная гармония” и “Новый мировой порядок”, но также приоритет нации над удовлетворением индивидуальных и субнациональных интересов».
Как он предлагает решать проблему морального разложения и культурного упадка?
Здесь полностью отсутствует понимание того, что естественный порядок в сфере образования означает, что государству нечего там делать. Образование — исключительно семейное дело, и оно должно производиться и распространяться через добровольные кооперативные механизмы в рамках рыночной экономики.
Более того, отсутствует понимание того, что моральная деградация и культурный упадок имеют более глубокие причины и не могут быть устранены простыми изменениями школьных программ, навязанными государством, либо моральными призывами и декларациями.
Напротив, Фрэнсис предполагает, что культурный поворот — восстановление нормальности — может быть достигнут без фундаментального изменения структуры современного государства всеобщего благосостояния.
Бьюкенен и его идеологи открыто защищают три ключевых института государства всеобщего благосостояния: социальное обеспечение, Medicare и пособия по безработице.
Более того, они хотят расширить «социальные» обязанности государства, поручив ему задачу «защиты» американских рабочих мест — посредством национальных ограничений на импорт и экспорт — особенно в отраслях стратегического значения, а также «изолировать заработную плату американских рабочих от конкуренции со стороны иностранных рабочих, вынужденных работать за доллар в час или меньше».
Фактически сторонники Бьюкенена открыто признают себя этатистами.
Они презирают и высмеивают капитализм, laissez-faire, свободные рынки и свободную торговлю, богатство, элиты и аристократию; и выступают за новый популистский — по сути пролетарский — консерватизм, объединяющий социальный и культурный консерватизм с социалистической экономикой.
Так, продолжает Сэмюэль Френсис,
левые привлекали «средних американцев» своими экономическими мерами, но теряли их из-за своего социального и культурного радикализма; правые привлекали «средних американцев» призывами к закону и порядку, защитой сексуальной нормальности, традиционной морали и религии, традиционных социальных институтов, а также обращениями к национализму и патриотизму — но теряли их, когда вновь начинали повторять свои старые буржуазные экономические формулы.
Следовательно, необходимо объединить экономическую политику левых с национализмом и культурным консерватизмом правых, чтобы создать «новую идентичность, синтезирующую одновременно экономические интересы и культурно-национальные лояльности пролетаризированного среднего класса в отдельном и едином политическом движении».[^²]
По очевидным причинам эта доктрина так не называется, однако для такого типа консерватизма существует термин: он называется социальным национализмом или национал-социализмом.
(Что касается большинства лидеров так называемых христианских правых и «морального большинства», то они попросту хотят заменить нынешнюю леволиберальную элиту, контролирующую национальное образование, другой элитой — то есть самими собой.)
«Начиная с Эдмунда Берка, — критиковал такую позицию Роберт Нисбет, — консервативным принципом и социологическим законом, начиная с Огюста Конта, было понимание того, что самый надёжный способ ослабить семью или любую жизненно важную социальную группу — это когда государство берёт на себя, а затем монополизирует исторические функции семьи».
Значительная часть современных американских правых «не заинтересована в берковском иммунитете от государственной власти, а заинтересована в передаче максимума государственной власти в руки тех, кому можно доверять. Для нее важнее контроль над властью, а не уменьшение власти».
Я не собираюсь здесь обсуждать вопрос о том, обладает ли консерватизм Патрика Бьюкенена привлекательностью для масс и является ли его диагноз американской политики социологически верным. Я сомневаюсь, что это так, и уж точно судьба Бьюкенена на республиканских праймериз 1995 и 2000 годов не свидетельствует об обратном.
Меня интересует более фундаментальный вопрос:
Предположим, что такая привлекательность действительно существует; то есть предположим, что культурный консерватизм и социалистическая экономика могут быть психологически объединены (то есть, люди способны одновременно придерживаться обеих этих позиций без когнитивного диссонанса).
Но могут ли они быть объединены экономически и праксеологически?
Возможно ли сохранить нынешний уровень экономического социализма (социальное обеспечение и т.п.) и одновременно достичь цели восстановления культурной нормальности (естественной семьи и нормальных правил поведения)?
Патрик Бьюкенен и его теоретики не считают нужным даже ставить этот вопрос, поскольку рассматривают политику исключительно как вопрос воли и власти. Они не верят в существование таких вещей, как экономические законы. Если люди достаточно сильно чего-то хотят и получают власть для осуществления своей воли, тогда, по их мнению, возможно всё.
«Мёртвый австрийский экономист» Людвиг фон Мизес, о котором Бьюкенен презрительно отзывался во время своих президентских кампаний, характеризовал подобное мировоззрение как «историцизм» — интеллектуальную позицию немецких Kathedersozialisten, академических «социалистов кафедры», оправдывавших любые государственные меры.
Однако историцизм, пренебрегающий экономикой и игнорирующий её, не отменяет того факта, что существуют неумолимые экономические законы.
Например, нельзя одновременно сохранить пирог и съесть его. Или: то, что вы потребляете сейчас, нельзя потребить ещё раз в будущем. Или: производство большего количества одного блага требует сокращения производства другого. Ничто не способно отменить подобные законы. Вера в обратное может привести лишь к практическому провалу.
«На самом деле, — отмечал Людвиг фон Мизес — экономическая история представляет собой длинную хронику государственных политик, потерпевших неудачу потому, что они были созданы с дерзким пренебрежением к законам экономики».[^³]
В свете элементарных и неизменных экономических законов программа социального национализма Бьюкенена является лишь ещё одной смелой, но невозможной мечтой.
Никакие благие пожелания не способны изменить тот факт, что сохранение ключевых институтов современного государства всеобщего благосостояния и стремление вернуться к традиционной семье, нормам поведения и культуре — цели несовместимые.
Можно иметь либо одно — социализм (welfare state), либо другое — традиционную мораль, но нельзя иметь и то и другое одновременно, поскольку именно экономика социального национализма — основа нынешней системы государства всеобщего благосостояния, которую Бьюкенен хочет оставить нетронутой, — и является причиной культурных и социальных аномалий.
Чтобы прояснить это, достаточно вспомнить один из фундаментальных экономических законов: любое принудительное перераспределение богатства или дохода, независимо от критериев, на которых оно основано, означает изъятие чего-либо у одних — у тех, кто этим обладает, — и передачу другим — тем, кто этим не обладает.
Соответственно, стимул быть обладателем чего-либо уменьшается, а стимул оставаться необладающим — возрастает. То, чем обладают «обладатели», обычно считается чем-то «хорошим», а отсутствие этого у «необладателей» рассматривается как нечто «плохое» или как недостаток.
Именно эта идея и лежит в основе любого перераспределения: у одних слишком много хорошего, а у других слишком мало. Результатом любого перераспределения становится сокращение производства хорошего и увеличение плохого; меньше совершенства — больше недостатков.
Если за счёт налогов (то есть за счёт средств, изъятых у других) субсидировать бедных, будет создано больше бедности («плохого»). Если субсидировать безработных — будет больше безработицы («плохого»). Если субсидировать незамужних матерей — будет больше незамужних матерей и больше внебрачных рождений («плохого») и так далее.
Очевидно, что этот базовый вывод применим ко всей системе так называемого социального обеспечения, внедрённой в Западной Европе (начиная с 1880-х годов) и в США (с 1930-х годов): к системе обязательного государственного «страхования» от старости, болезней, производственных травм, безработицы, бедности и т.д. В сочетании с ещё более старой системой обязательного государственного образования эти институты и практики представляют собой масштабную атаку на институт семьи и личной ответственности.
Более того, с социализацией системы здравоохранения через такие институты, как Medicaid и Medicare, а также с регулированием страховой индустрии (посредством ограничения права страховщика на отказ — то есть права исключать отдельные риски как нестрахуемые и свободно дифференцировать различные группы риска согласно актуарным методам), была приведена в действие чудовищная машина перераспределения богатства и доходов за счёт ответственных людей и групп низкого риска в пользу безответственных людей и групп высокого риска.
Субсидирование больных, нездоровых и нетрудоспособных порождает болезни, ухудшение здоровья и инвалидность, а также ослабляет стремление работать и вести здоровый образ жизни.
Здесь нельзя придумать ничего лучше, чем ещё раз процитировать «мёртвого австрийского экономиста» Людвига фон Мизеса:
«Болезнь не является явлением, независимым от сознательной воли… Эффективность человека — это не просто результат его физического состояния; она в значительной степени зависит от его разума и воли…> Деструктивный аспект страхования от несчастных случаев и болезней заключается прежде всего в том, что подобные институты поощряют несчастные случаи и болезни, препятствуют выздоровлению и очень часто создают — или по крайней мере усиливают и продлевают — функциональные расстройства, возникающие после болезни или травмы… Чувствовать себя здоровым — это совсем не то же самое, что быть здоровым в медицинском смысле…
Ослабляя или полностью разрушая волю к здоровью и труду, социальное страхование создаёт болезни и нетрудоспособность; оно формирует привычку жаловаться — что само по себе является неврозом — а также другие виды неврозов… Как социальный институт оно делает народ физически и психически больным или, по крайней мере, способствует распространению, продлению и усилению болезней…
Таким образом, социальное страхование превратило невроз застрахованного в опасную общественную болезнь. Если этот институт будет расширяться и развиваться, болезнь будет распространяться. Никакие реформы не помогут. Нельзя ослабить или уничтожить волю к здоровью, не породив при этом болезнь».[^⁴]
Я не хочу здесь дополнительно объяснять экономическую бессмысленность ещё более радикальной идеи Патрика Бьюкенена и его теоретиков о протекционистской политике (о «защите американских зарплат»). Если бы они были правы, их аргумент в пользу экономического протекционизма фактически превращался бы в обвинение против любой торговли вообще и в защиту тезиса о том, что каждая семья жила бы лучше, если бы вообще ни с кем не торговала. Разумеется, в таком случае никто никогда не терял бы работу, а безработица из-за «нечестной» конкуренции была бы сведена к нулю. Однако подобное общество полной занятости не было бы ни процветающим, ни сильным; оно состояло бы из людей (семей), которые, работая с рассвета до заката, были бы обречены на бедность и голод. Международный протекционизм Бьюкенена, хотя и менее разрушителен, чем политика межличностного или межрегионального протекционизма, привёл бы по сути к тому же самому результату. Это не консерватизм (консерваторы хотят, чтобы семьи были процветающими и сильными). Это экономический деструкционизм.
Освобождая людей от обязанности самостоятельно заботиться о собственном доходе, здоровье, безопасности, старости и образовании детей, государство сокращает горизонты и сферу частной ответственности, а также снижает ценность брака, семьи, детей и родственных связей. Безответственность, близорукость, небрежность, болезненность и даже деструктивность («плохое») поощряются, тогда как ответственность, дальновидность, трудолюбие, здоровье и консерватизм («хорошее») наказываются.
Система обязательного пенсионного страхования, при которой пенсионеры (старшее поколение) субсидируются за счёт налогов, взимаемых с нынешних работников (молодого поколения), систематически ослабила естественную межпоколенческую связь между родителями, дедушками и бабушками и детьми.
Пожилые люди больше не нуждаются в поддержке своих детей, даже если они сами не обеспечили свою старость; а молодые (обычно обладающие меньшим накопленным богатством) вынуждены содержать старших (обычно обладающих большим накопленным богатством), тогда как в семье естественный порядок обычно обратный.
В результате люди не только хотят иметь меньше детей — и действительно, уровень рождаемости сократился примерно вдвое с момента появления современных систем социального обеспечения (welfare policies), — но и уменьшается то уважение, которое молодые традиционно испытывали к старшим. Одновременно выросли практически все показатели распада и дисфункции семьи: уровень разводов, внебрачной рождаемости, насилия над детьми, насилия над родителями, насилия между супругами, число неполных семей, одиночного образа жизни, «альтернативных стилей жизни» и абортов.
Во всяком случае, к этому моменту должно быть ясно, что большая часть — если не все — морального разложения и культурного упадка, всех этих признаков децивилизации вокруг нас, являются неизбежным и неотвратимым результатом государства всеобщего благосостояния и его ключевых институтов. Классические, старые консерваторы это понимали и потому решительно выступали против государственного образования и системы социального обеспечения.
Они знали, что государства повсюду стремятся разрушить и в конечном итоге уничтожить семьи, а также те институты и иерархии авторитета, которые естественным образом вырастают из основанных на семье сообществ, — чтобы усилить и укрепить собственную власть. Они понимали, что для достижения этой цели государству необходимо использовать естественный подростковый бунт против родительского авторитета. И они знали, что социализированное образование и социализированная ответственность являются средствами достижения этой цели. Государственное образование и социальное обеспечение дают мятежной молодёжи возможность уйти от родительского контроля (и фактически безнаказанно вести себя плохо).
Старые консерваторы понимали, что подобная политика освободит индивида от дисциплины семьи и общины лишь затем, чтобы подчинить его прямому и непосредственному контролю государства. Более того, они знали — или по крайней мере догадывались, — что это приведёт к систематической инфантилизации общества: эмоциональной и интеллектуальной регрессии от зрелости к подростковому или даже детскому состоянию.
Популистско-пролетарский консерватизм Patrick Buchanan — социальный национализм — демонстрирует полное непонимание всего этого. Сочетать культурный консерватизм и государство всеобщего благосостояния невозможно, и потому это экономический абсурд. Государство всеобщего благосостояния — социальное обеспечение в любой форме — порождает моральный и культурный упадок и деградацию.
Следовательно, если кто-то действительно обеспокоен моральным разложением Америки и хочет восстановить нормальность в обществе и культуре, он должен выступать против всех аспектов современного социального государства. Возвращение к нормальности требует не меньшего, чем полного устранения нынешней системы социального обеспечения: страхования по безработице, социального страхования, Medicare, Medicaid, государственного образования и т.д. — а следовательно, почти полного демонтажа и разложения нынешнего государственного аппарата и государственной власти.
Если когда-либо и возможно восстановить нормальность, государственные расходы и власть должны сократиться до уровней XIX века — или даже ниже. Следовательно, подлинные консерваторы должны быть жёсткими либертарианцами (антиэтатистами). Консерватизм Бьюкенена ложен: он хочет возвращения к традиционной морали, одновременно выступая за сохранение тех самых институтов, которые и ответственны за разрушение традиционной морали.
Таким образом, большинство современных консерваторов — особенно любимцев СМИ — являются вовсе не консерваторами, а социалистами: либо интернационалистского типа (новые и неоконсервативные сторонники государства welfare-warfare и глобальные социал-демократы), либо националистического типа (популисты-бьюкененовцы). Подлинные консерваторы должны противостоять обоим направлениям. Чтобы восстановить социальные и культурные нормы, настоящие консерваторы могут быть только радикальными либертарианцами, и они должны требовать уничтожения всей структуры интервенционистского государства как морального и экономического искажения.
[1]:О современном американском консерватизме см., в частности: Paul Gottfried, The Conservative Movement, переработанное издание (New York: Twayne Publishers, 1993); George H. Nash, The Conservative Intellectual Movement in America (New York: Basic Books, 1976); Justin Raimondo, Reclaiming the American Right: The Lost Legacy of the Conservative Movement (Burlingame: Center for Libertarian Studies, 1993); см. также главу 11.
[2]:Samuel T. Francis, “From Household to Nation: The Middle American Populism of Pat Buchanan,” Chronicles (март 1996): 12–16; см. также: idem, Beautiful Losers: Essays on the Failure of American Conservatism (Columbia: University of Missouri Press, 1993); idem, Revolution from the Middle (Raleigh: Middle American Press, 1997).
Перевод: Наталия Афончина
Редактор: Владимир Золоторев