Права собственности определяют множеством способов. Нередко учёные, исследующие объём, регулирование или защиту прав частной собственности, ведут бесконечные споры, говоря фактически о разных вещах, поскольку изначально не придерживаются одного и того же определения прав собственности.
Некоторые участники спора пытаются одолеть своих оппонентов, затевая игру с определениями в духе «попался!». Например, вы согласны — или не согласны — с авторскими правами. Но каково ваше определение прав собственности? Попался!
Дело не в том, что они согласны относительно определения прав собственности, но один из них просто допустил ошибку в классификации, которую другой хочет исправить. Скорее, они расходятся в том, что именно мы пытаемся (или должны пытаться) защитить, когда настаиваем на том, что закон должен защищать «права собственности». В таком случае спор об определении становится круговым: мы используем термин «права собственности» для обозначения того, что хотим защитить, а принимаемое нами определение формулируется таким образом, чтобы служить той содержательной цели, которую мы имеем в виду.
Содержательное разногласие относительно смысла и важности прав собственности невозможно разрешить словопрениями. Эрик Краббе и Ян Альберт ван Лаар описывают подобные поверхностные игры с определениями как «случаи, в которых спор о словах заменяет обсуждение вопросов, действительно являющихся предметом разногласия». Они называют это «трясиной придирок». В этой трясине «ни один из доводов, выдвигаемых вашим оппонентом, сам по себе может и не быть ошибочным; и всё же возникает впечатление, что некая ошибочность присуща этому придирчивому поведению в целом».
Примером придирок к определениям является спор о допуске мужчин в женский спорт. Когда люди защищают целостность женского спорта, из контекста ясно, что они подразумевают под «женщинами». Развязывание окопной войны вокруг определений — распространённая отвлекающая тактика их оппонентов, задающих вопрос: «Что такое женщина?» Как выражается Bentham’s Bulldog, это «почти всегда дешёвый приём в духе “попался”».
Требование к другой стороне дать определение используемому ею термину — это типичный приём в духе «попался». Оно кажется такой простой просьбой: просто скажите мне, что вы подразумеваете под своими терминами. Но зачастую оказывается, что сделать это довольно трудно, и по этой причине задающий вопрос может выглядеть победителем, словно ему удалось поставить другого человека в тупик.
Избежать трясины придирок к определениям трудно, поскольку определение терминов, несомненно, играет важную роль в споре. Как утверждают Краббе и ван Лаар, «простое запрещение всякого придирчивого поведения в нормативном протоколе разумной аргументации было бы катастрофическим». Мы не хотим весь день спорить об определении «прав собственности», но, разумеется, важно понимать, о чём мы говорим, когда используем термин «права собственности».
В «Этике свободы» Мюррей Ротбард не проявляет никакого интереса к тому, чтобы начинать классическую дискуссию о человеческой свободе заново, с исходной точки. Он не пускается в обсуждение многочисленных достижений и недостатков локковской теории. Вместо этого он прямо формулирует свою цель — рассматривать самопринадлежность и частную собственность как основу человеческой свободы. Для этого он опирается на томистскую и аристотелевскую теории естественных прав.
Классическая традиция естественного права устанавливает философскую и теоретическую основу ротбардовской этики свободы. Этот контекст определяет его термины — классическая теория естественных прав служит для прояснения того, что в его философии подразумевается под «правами собственности». Значение «прав собственности» в этом контексте вовсе не туманно, как подразумевают те, кто требует определений. Оно ясно из контекста каждому, кто изучает содержательные принципы, в рамках которых употребляются эти слова.
Политическую философию невозможно понять, просто отыскивая слова в словаре. Цель Ротбарда состояла не в рассмотрении абстрактных вопросов определения базовой терминологии. Его целью было вернуть понятие частной собственности, почти полностью вытесненное эгалитарными доктринами, в научную политическую философию свободы. Как объясняет Ганс-Герман Хоппе в своём «Введении» к «Этике свободы»,
…когда политическая философия наконец возродилась в начале 1970-х годов, вслед за Джоном Ролзом и его “Теорией справедливости”, признание редкости как фундаментального условия человеческого существования, а частной собственности и прав частной собственности — как средства координации действий индивидов, ограниченных редкостью, явно отсутствовало. Например, ни “собственность”, ни “редкость” не фигурировали в подробном предметном указателе Ролза, тогда как “равенство” имело несколько десятков упоминаний.
Ротбард утверждал, что свобода должна основываться на правах собственности. Более того, он утверждал, что все права человека являются правами собственности: «не только не существует прав человека, которые не были бы также правами собственности, но первые утрачивают свою абсолютность и ясность и становятся расплывчатыми и уязвимыми, когда права собственности не используются в качестве стандарта».
Тому, кто придирчиво спрашивает: «Но что мы подразумеваем под правами собственности?», его книга даёт ответ, укоренённый в традиции естественного права. Цитата из преподобного Элиши Уильямса (1744) задаёт контекст:
Таким образом, поскольку каждый человек обладает естественным правом на свою собственную личность (или является её собственником), а также на свои собственные действия и труд, что мы называем собственностью, из этого с несомненностью следует, что ни один человек не может иметь права на личность или собственность другого; и если каждый человек имеет право на свою личность и собственность, то он также имеет право защищать их… а следовательно, имеет право наказывать за любые посягательства на свою личность и собственность».
Можно было бы ответить, начав придираться ещё усерднее. Что вообще означает «собственность на собственную личность»? Многие учёные посвятили свои карьеры обсуждению именно этого вопроса. Возможности для семантического исследования бесконечны. Что такое «право» и что такое «личность»? Если оставить контекст в стороне, все слова, используемые любым философом, по своей природе неоднозначны.
Но всякий раз, когда кто-либо выдвигает философский аргумент, отклоняться в сторону общей дискуссии об определениях означало бы прибегать к затягиванию спора посредством определений и теоретических придирок. Как выражаются Краббе и Ян Альберт ван Лаар, «придирки склонны уводить дискуссию от того, что действительно является предметом спора, и они могут делать это как посредством кажущегося беспроблемным появления выражений с проблематичной неоднозначностью, так и посредством придания незначительным возражениям видимости серьёзных».
Любой философский аргумент можно было бы пустить под откос подобными попытками «проблематизировать» базовую лексику. Аргументация так и не начнется. Возможно, именно этого и добиваются придирающиеся. Неудивительно, что даже влиятельный прогрессивный философ Джон Ролз не утруждал себя формулированием определения «справедливости» в словарном стиле в своей «Теории справедливости». Вместо этого он объяснял, каким образом, по его мнению, должны удовлетворяться требования справедливости теми, чьей целью является продвижение того, что он называл «социальной справедливостью».
Это не означает, что влиятельных философов нельзя критиковать за неточное или неясное употребление языка. Энтони Флю справедливо критиковал Ролза за отсутствие какого-либо ясного понимания справедливости и за гораздо большую заинтересованность в оправдании социалистических вмешательств.
Точно так же можно было бы попытаться опровергнуть сами основы этики Ротбарда, критикуя классическое естественное право или споря о том, правильно ли он понимал Джона Локка, Фому Аквинского или Аристотеля. Многие учёные посвятили всю свою карьеру дискредитации великих философов именно таким способом. Айн Рэнд, например, утверждала, что Иммануил Кант понятия не имел, о чём говорил. Она называла его философию «интеллектуальным ядом» и обвиняла его в том, что он «закрыл для разума дверь философии».
Обсуждение философии великих классических мыслителей интересно и ценно само по себе — никто не назвал бы это простыми придирками. Но обсуждение локковской теории — это совершенно иная дискуссия, нежели обсуждение ротбардовской этики свободы. Для справедливой критики Локка потребовалось бы посвятить себя изучению его работ — задаче, которой философы, занимающиеся Локком, посвящали всю свою профессиональную жизнь.
Это было бы не способом рассмотреть аргументы Ротбарда по существу, а отступлением от темы — способом сказать, что нам следует отложить Ротбарда в сторону и спорить о Локке. Это отвлекло бы нас от содержательного рассмотрения политической философии Ротбарда, что, возможно, как раз и является намерением тех, кто прибегает к придиркам.
Перевод: Наталия Афончина
Редактор: Владимир Золоторев