Любая карта цивилизаций в своей основе является картой трансакционных издержек. Традиционные объяснения наций и цивилизаций делятся на два лагеря, и оба сталкиваются с одной и той же проблемой.
Первый лагерь — конструктивисты — рассматривает нации как политические проекты, как продукт государственного строительства, того, что Бенедикт Андерсон в книге «Воображаемые сообщества: размышления о происхождении и распространении национализма» назвал «печатным капитализмом», а также результатом сознательной мобилизации элит.
Второй лагерь — культурологи, наиболее известным представителем которых является Самюэль Хантингтон, — рассматривает цивилизации как глубокие блоки, укоренённые в несводимых религиозных и культурных сущностях, границы которых определяются историей и верой.
Оба подхода улавливают нечто реальное. Нации действительно требуют активного конструирования; цивилизации действительно группируются вокруг общих культурных традиций. Однако ни один из этих подходов не способен полностью объяснить, почему одни проекты национального строительства систематически оказываются успешными, а другие терпят неудачу; почему цивилизационные линии разлома гораздо точнее совпадают с исторической географией торговли, чем с картой религиозных убеждений; или почему большинство исключений из цивилизационных торговых закономерностей возникает именно там, где политическое принуждение длительное время подменяло собой коммерческую интеграцию.
В книге «Право, законодательство и свобода» Фридрих Хайек различает два типа общественного порядка. Taxis — это сконструированный порядок, сознательно организованный направляющим разумом для достижения определённой цели. Cosmos — это выросший порядок, структура, возникающая тогда, когда множество индивидов следуют совместимым правилам без какого-либо органа власти, проектирующего общий результат.
Рынок является классическим примером cosmos: никто не проектирует систему цен, она возникает из отдельных решений миллионов участников, следующих правилам, которые они приняли, а не сознательно выбрали. Хайек показал, что эта логика распространяется далеко за пределы рынка в узком смысле слова. Язык, правовые обычаи, коммерческие практики и религиозные нормы, регулирующие договоры и доверие, сами по себе являются спонтанными порядками — эволюционными ответами на проблемы координации, а не изобретениями законодателей или планировщиков.
Нации и цивилизации в этой интерпретации являются cosmos, а не taxis. Их границы возникают не в результате политического указа. Они возникают там, где обмен оказывается дешёвым. Институты, как утверждает Дуглас Норт в книге «Институты, институциональные изменения и функционирование экономики», представляют собой правила игры, которые снижают трансакционные издержки — издержки измерения ценности, обеспечения исполнения соглашений и доверия к незнакомцам.
Эти издержки уменьшаются, когда стороны разделяют общий язык, общую правовую традицию или общие нормы относительно того, что делает контракт обязательным, а что делает его недействительным. Язык является самым мощным отдельным фактором снижения издержек: общий словарь несёт в себе неявные механизмы разрешения двусмысленностей, которые невозможно полностью зафиксировать ни в одном письменном договоре. Религия определяет святость клятв, допустимость взимания процентов и обязательства, возникающие из коммерческих отношений — то есть те рамки, которые определяют, является ли устное соглашение обязательным или лишь предварительным.
Правовая традиция определяет, что считается законным требованием и какие средства защиты существуют в случае нарушения соглашения. Нация в данном контексте — это зона, где совместимые неформальные институты снижают трансакционные издержки настолько, что ведение дел с незнакомцем начинает напоминать ведение дел со знакомым человеком. Цивилизация — это более широкая зона, где такая совместимость, хотя и в более слабой форме, всё ещё делает обмен заметно менее затратным, чем за её пределами.
Ни одна из этих границ не была спроектирована. Обе являются осадочным слоем столетий обмена. Та же география низких трансакционных издержек прослеживается в работе Фернана Броделя «Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II». Экономика Средиземноморья раннего Нового времени не была продуктом какой-либо единой политической власти — Венеция, Османская империя и Испанская корона часто находились в состоянии войны друг с другом. Она основывалась на пересекающейся институциональной инфраструктуре: общих коммерческих обычаях, сходных правилах использования переводных векселей и торговых сетях еврейских и мусульманских купцов.
Эти сети переносили мобильные институты одновременно через христианские и исламские государства, поскольку институты, которые они несли с собой, снижали издержки обмена везде, куда они приходили. Государства возникали и исчезали внутри этих зон. Сами зоны переживали государства. То, что мы задним числом называем цивилизациями, соответствует внешним границам этих институциональных сетей, а не пределам каких-либо политических образований.
В своей статье «Clash of Civilizations and the Impact of Cultural Differences on Trade», опубликованной в Journal of Development Economics в 2017 году, Гюнеш Гёкмен использует гравитационную модель двусторонних торговых данных для количественной проверки этой гипотезы. Используя такие факторы, как ВВП, географическая дистанция, колониальное прошлое, общий язык и политические союзы, он обнаруживает, что страны с различными доминирующими религиями в эпоху после холодной войны торгуют примерно на 35 процентов меньше, чем страны с общей религией. Во время холодной войны этот разрыв составлял лишь 16 процентов.
Эти цифры весьма показательны. Ещё более важно то, что когда религия, языковая дистанция и этнические различия одновременно включаются в модель, абстрактная цивилизационная переменная почти не добавляет самостоятельной объяснительной силы. Эффект действует через конкретные институциональные каналы, описанные выше, а не через некую несводимую цивилизационную сущность, существующую над ними.
Картина периода холодной войны непосредственно подтверждает хайековский механизм. Политические союзы того времени частично подавляли лежащую в основе торговли институциональную структуру; страны, чьи неформальные институты были совместимы, но чьи политические ориентации расходились, торговали меньше, чем предсказывал бы институциональный подход. Уберите политический taxis, и спонтанный cosmos вновь заявляет о себе. Удвоение религиозного торгового разрыва после 1991 года показывает, насколько сильно созданный холодной войной порядок искажал лежащий под ним спонтанный порядок.
Та же логика объясняет и то, что обычно выглядит как политические или культурные неудачи государственного строительства. Государство функционирует тогда, когда его формальные институты согласуются с лежащим под ними неформальным порядком и усиливают его. Оно терпит неудачу тогда, когда пытается этот порядок подавить.
Югославия объединила население, чьи неформальные институты — австро-венгерское гражданское право в Словении и Хорватии, исторически отличные правовые традиции дальше на восток, сформированные османскими институтами, различные религиозные системы, регулирующие коммерческие обязательства, — на протяжении долгого времени создавали высокие трансакционные издержки именно по тем линиям, которые государство пыталось стереть. Ирак объединил три различные османские административные провинции. Границы не устраняют институциональные градиенты.
Это не провалы терпимости или политической воли — и стоит отметить, что ни одна конституция никогда не отменяла институциональный градиент. Это предсказуемый результат наложения сконструированного порядка на несовместимый с ним спонтанный порядок, который отвечает сопротивлением через неформальные рынки, параллельные институты и, в конечном итоге, политическую фрагментацию.
Статья Хантингтона 1993 года в журнале Foreign Affairs правильно указывает на существование данной закономерности, однако неверно интерпретирует её происхождение и степень её устойчивости. Рассматривая цивилизационные границы как фиксированное выражение несводимых культурных сущностей, Хантингтон фактически предполагает, что карта может измениться только в результате цивилизационной конверсии — медленного и исторически редкого процесса. Институциональный подход предсказывает нечто иное: границы должны сужаться всякий раз, когда сокращаются трансакционные издержки, независимо от того, изменилась ли лежащая в основе культура.
Когда членство в Европейском союзе распространило на Румынию и Болгарию — страны, находящиеся по православную сторону западно-православной линии разлома Хантингтона, — единое коммерческое право, общие регуляторные стандарты и механизмы разрешения споров, это уменьшило институциональный градиент между ними и их западными торговыми партнёрами. Произошло это не потому, что данные общества стали культурно западными, а потому, что сблизились правила игры.
Карта Хантингтона является грубым приближением реально существующего градиента, но не его точным описанием. Категория «африканской цивилизации» особенно хорошо демонстрирует эту проблему. Она объединяет общества, чьи правовые и коммерческие институты являются продуктом радикально различных исторических процессов: британского общего права, французского гражданского права, торговых сетей побережья Суахили, сформированных обменом в Индийском океане, западноафриканских королевств с их собственными коммерческими традициями.
Все эти общества рассматриваются как вариации одной институциональной темы, хотя на самом деле представляют собой различные среды, внутренняя структура трансакционных издержек которых различается не меньше, чем между многими другими цивилизациями на карте Хантингтона. Важно не то, какую категориальную метку разделяют две страны. Важно то, как выглядит реальный институциональный градиент между ними — насколько дорого на практике измерять ценность, обеспечивать исполнение соглашений и доверять незнакомцам при взаимодействии между конкретной парой стран.
Этот градиент реален. Он является непрерывным, а не категориальным. И его можно измерить с помощью торговых данных. Карта Хантингтона отражает этот градиент там, где он наиболее резок, и скрывает его там, где различия существуют внутри одной и той же категории. Столкновение цивилизаций — это не столкновение сущностей. Это столкновение сред с различным уровнем трансакционных издержек. И эти среды, как и все спонтанные порядки, изменяются, не спрашивая разрешения у тех, кто нарисовал карту.
Перевод: Наталия Афончина
Редактор: Владимир Золоторев