Liberty Education Project
Knowledge Is Freedom
Хоаким Бук
Что «устойчивое развитие» упускает из виду

Зима в Северном полушарии — это то время года, когда экологические проблемы кажутся очень странными. (И нет, я не говорю о холодных зимах, которые якобы противоречат глобальному потеплению, поскольку это не так: климат — это долгосрочная сумма неустойчивых краткосрочных погодных паттернов, паттернов, которые сами по себе могут быть экстремальными из года в год но не указывать на конкретное направление изменения климата).

В то время года, когда мои предки оставались в постели, чтобы сохранить калории и тепло тела, или сидели на корточках у огня, чтобы согреться, я сижу внутри своего дома совершенно беззаботно. Мой холодильник полон; температура в моей квартире — жаркие 25 градусов по Цельсию; мои обычно холодные пальцы могут печатать, не получая обморожений; и меня не беспокоит, что в ближайшее время у меня закончатся продукты питания или современный эквивалент дров.

Одно из странных слов, к которым привязан наш век символического мышления, — “устойчивый”. Оно совсем не означает того, что вкладывают в него его сторонники. Начиная с описания в словаре, “устойчивый” — это то, что “может продолжаться в течение определенного периода времени” Если процесс или действие являются “устойчивыми”, объект или человек, выполняющие его, могут продолжать делать это в обозримом будущем.

Практически ничто в человеческой жизни не является устойчивым даже в течение коротких периодов времени: бег, набор текста, размножение, поднятие тяжестей или поедание шоколадных пирожных. В конце концов, даже наше дыхание или биение сердца являются неустойчивой деятельностью, поскольку в один прекрасный день мы умрем.

Подумайте еще раз о зиме в Северном полушарии. Когда я пишу это, на улице -10 ° по Цельсию (14 ° по Фаренгейту); для кого-то просто выйти на улицу — даже укрывшись слоями одежды, перчатками, шапками и шарфами — означает обморожение, переохлаждение и, в конечном итоге, смерть. Выходить на улицу в такой день по определению из учебника является “неустойчивым”: я не могу “продолжать с той же скоростью”, чтобы не замерзнуть.

К счастью, у меня есть доступ к нескольким слоям шерстяной одежды, толстым зимним курткам, перчаткам и другому снаряжению, замедляющему этот неизбежный процесс умирания. Когда я доберусь до места назначения, я попаду в комфортно отапливаемый дом и снова избегу смерти. Предоставляя мне доступ к налучшим способам противостояния нашей негостеприимной природе, человеческое общество замедлило процесс, которым природа убивает меня. Расширяя капиталистические рынки, улучшая дистрибутивные цепочки, стремясь к инновациям, ищущим прибыль, и внедряя сверхспециализированное разделение труда, мы добились увеличения продолжительности неустойчивой деятельности — по сути, сделав жизнь более, а не менее устойчивой.

Сторонникам “устойчивого развития” удалось сделать так, чтобы это слово значило гораздо больше того, о чем я написал. Настолько, что в том же Кембриджском словаре указано вторичное значение слова “устойчивый”: “Наносит незначительный или нулевой ущерб окружающей среде и, следовательно, может сохраняться в течение длительного времени” (курсив автора). Второстепенное значение его противоположности, — слова “неустойчивый”, — также является безумным: “причинение ущерба окружающей среде путем использования количества чего-то, большего, чем можно заменить естественным путем”.

В этих, казалось бы, невинных строчках много ошибок, и я сосредоточусь только на трех: окружающая среда как дружественное разумное существо, причинно-следственная цепочка между экологическим ущербом и устойчивостью и скорость замещения ресурсов.

Природа не добра

Если это еще не ясно из примера леденящих минусовых температур в течение нескольких месяцев подряд, то вот более точная формулировка: природа не является гостеприимным универсальным местом для людей. Раньше я называл это “синдромом Бэмби” — думать, что природа добра, безвредна и щедра. Эта природа — райский сад, лишенный опасностей, угроз и боли.

После десяти минут пребывания на холодном зимнем воздухе у меня немеют пальцы. Без защиты перчаток и одежды я бы умер через пару часов. “Климат” или “окружающая среда” — не имеет значения, потому что мое тело просто станет пищей для какого-то другого организма. Если мы не придерживаемся религиозного натурализма или не отождествляем природу с Богом, “окружающая среда” вовсе не является активным моральным агентом, а является пассивным фоновым процессом.

Многие адепты климатических катастроф не замечают того, на что красноречиво описывает профессор физики Адриан Бежан из Университета Дюка: жизнь означает движение, и

“устранение с дороги окружающей среды. […] Жизнь — это воздействие. Жизнь означает движение, а движение означает воздействие. Все эти вещи об устранении воздействия на окружающую среду не только направлены против жизни, они просто невозможны”.

Человек — это существо, которое наиболее успешно устраняет препятствия природы с нашего пути и защищает себя от ее разрушительных сил. Несмотря на то, что сегодня нас на шесть миллиардов больше, чем в 1900 году, меньше людей умирает от рук природы. Это результат нашего вмешательства в окружающую среду, и это повод для празднования.

Не наносить ущерб

Когда наносится ущерб “окружающей среде” — чувство, не имеющее значения для человеческой морали — никому не причиняется вред. Кембриджское определение устойчивости причинно связывает экологический ущерб с продолжительностью чего-либо в течение длительного времени. Проблема в том, что ярлыки “ущерб” и “долгое время” достаточно широки, чтобы мы могли поместить туда практически все, что угодно.

Взять что-то у природы или каким-либо образом повлиять на природу (Беджан “убирает с дороги окружающую среду”) — вот что значит быть живым. Это проблема для достаточно глубоко верующего защитника окружающей среды: любая человеческая деятельность морально недопустима. Для этой позиции никаких аргументов или действий недостаточно: предварительное условие морального рассуждения — быть живым, но для того, чтобы жизнь была живой, она должна изменить природу, и поэтому этот аргумент побеждает сам себя.

Разумный энвайронментализм смягчает эту позицию и помещает ущерб туда, где его могут почувствовать моральные агенты, то есть люди. Когда один человек или группа людей делают что-то, что меняет то, как работает какой-то природный процесс, что, в свою очередь, вредит другим людям, возникает конфликт — моральная сделка между выгодой одного человека и издержками другого человека. Это стандартное рассуждение о внешних факторах. Поэтому, у проблемы есть решения. Если выгода достаточно ценна, мы можем договориться о возмещении ущерба; мы можем перераспределить затраты и возместить ущерб тем, кто пострадал, если сможем связать экологический ущерб с действиями других.

Дело в том, что климатические газы (в первую очередь CO2) задерживаются в атмосфере очень долго: подавляющее большинство этих газов было выброшено людьми, которые уже умерли и не могли знать о последствиях своих действий. Даже если взмахнув палочкой, мы сможем прекратить выбросы CO2 завтра, грандиозные изменения ряда климатических показателей (уровень моря, таяние ледников, повышение температуры) уже заложены в систему. Если мы не найдем рентабельный способ удаления CO2 из атмосферы (что мы и должны делать), единственный способ предотвратить вред другим людям — это обеспечить им такой же революционный доступ к мерам защиты, которые есть у меня в середине зимы.

Как же я получил эти средства защиты? Экономический рост, торговля, экономическое благополучие и да, ископаемое топливо — лучшая защита от опасной природы, поэтому во имя “устойчивости” давайте будем иметь больше этих вещей.

Заменяемые ресурсы

Эта часть определения “неустойчивости” является наиболее странной. Она подпитывает страх исчерпания ресурсов, возвращающийся каждое поколение. Ископаемые виды топлива, такие как нефть, возникли в результате разложения растений в течение миллионов лет; золото и другие драгоценные металлы прибыли, когда эту планету бомбардировали метеориты. Другими словами, люди не могут использовать любой из этих объектов и не стать жертвой ярлыка “неустойчивый”. Это делает сам этот ярлык бессмысленным.

Кроме того, у нас есть хитроумные механизмы, которые гарантируют, что ни один из этих ресурсов никогда не иссякнет.

В 1944 году у нас был доступ к примерно 51 миллиарду баррелей нефти. Согласно статистическому обзору мировой энергетики ВР, на конец 2019 года у нас было 1,733 миллиарда баррелей доказанных запасов нефти — и это после того, как мы использовали довольно много за 75 лет между ними. То же самое и с золотом и другим сырьем, которого у нас много. Благодаря более совершенным технологиям и более высоким ценам, оправдывающим их добычу, если и когда они закончатся, мы всегда сможем найти больше. Пока нефть или сырье имеют рыночную цену, которая делает их выгодными, они никогда не закончатся.

“Как такое может быть?” — спрашивают все, от Дэвида Аттенборо до Греты Тунберг. Мы выкопаем все залежи, о существовании которых уже знаем, — а потом пойдем искать новые! Никто ведь не думает, что мы уже нашли все, что есть.

Другой аспект этой проблемы — это временные рамки. Если я срублю дерево, то часы, которые я трачу на это, обязательно “неустойчивы”, ведь потребуются десятилетия, а не часы, чтобы такое дерево выросло снова. Если я буду рубить деревья быстрее, чем они отрастают, я могут делать это, пока они не закончатся. Граница — это не скорость замещения вырубленных деревьев новыми, как следует из определения, а ноль (или минимальная величина, необходимая для восстановления).

Пример: лесная площадь Великобритании сегодня почти такая же, как в 1086 году — до того, как короли “неустойчиво” опустошали землю, а огненные ямы промышленности “неустойчиво” потребляли все природные ресурсы на своем пути. Таким образом, на протяжении тысячелетия лесное хозяйство в Великобритании выглядит совершенно устойчивым: британцы сжигали, расчищали и рубили свои зеленые леса какое-то время, пока они не остановились, а затем позволили лесам вырасти снова. В любой момент в течение десятилетий и столетий интенсивной вырубки лесов можно было кричать о “неустойчивом” развитии, поскольку то, что они делали, не могло продолжаться бесконечно. Но “продолжаться бесконечно” — это не то, что произошло; мы знаем, что, когда общества становятся богаче, они отказываются от рубки деревьев и могут позволить себе сохранить большую часть природы нетронутой.

Эта историческая иллюстрация имеет большое значение для сегодняшних вырубок леса, примером которых является бразильская Амазония. Да, скорость, с которой лесорубы — легальные и нелегальные — вырубают этот девственный лес, нерациональна, но что с того? Они не будут делать это вечно, и невероятно большое количество леса все еще стоит. (Если вы беспокоитесь о петлях обратной связи климата и потере биоразнообразия, а также о других важных вещах, о которых стоит беспокоиться, вам следует начать c того, чтобы предъявить чек лесорубам и фермерам).

Ну и что?

Холодные, темные и суровые зимы больше всего на свете показывают, что природа не добра к нам. Мы должны поблагодарить наших счастливые звезды — или, точнее, стремящихся к прибыли новаторов и капиталистов по всему миру — за шерстяные перчатки, ископаемое топливо и отапливаемые дома, которые защищают нас от непогоды. Не говоря уже о продуктивной экономике, которая позволяет нам покупать их все меньшим и меньшим количеством рабочих часов.

По стандартным определениям то, что мы делаем, является “неустойчивым”, но большая часть человеческой деятельности такова. В течение некоторого периода времени любое действие становится неустойчивым, но это не является обвинением этой деяельности, практическим или моральным. Когда окружающая среда наносит вред людям (образ жизни, данный нам по умолчанию), мы должны предложить этим людям наилучшую доступную защиту от этого — с ухудшением климата или без него.

Зимой, когда наши технологические возможности и глобальные линии сбыта спасают нас от замерзания и голодной смерти, это должно быть более очевидным, чем когда-либо.

Оригинал статьи

Перевод: Наталия Афончина

Редактор: Владимир Золоторев