Титус Гебель, глава 2 из книги Free Private Cities, Making Government Compete For You

У нас эмоции каменного века, институты средневековья и божественные технологии. — Эдвард О. Уилсон, исследователь муравьёв

Если мы хотим улучшить традиционные институты нашего сосуществования, сначала необходимо понять, почему люди живут вместе в определённых формах, что ими движет и какую роль играют те или иные институты. Это поможет определить, какие успешные системы мирного сосуществования можно создать без необходимости «нового человека» или иной трансформации нашей эволюционной природы.

I. Что нами движет?

Покажи мне стимулы, и я предскажу результат. — Чарли Мангер, легендарный инвестор

Человек всегда и везде реагирует на стимулы. Понимание этого — ключ к пониманию мира. Всякий раз, когда определённый результат нежелателен или вызывает вопросы, стоит спросить себя, какие стимулы его породили. Если исходить из этого подхода, то становится ясно, почему западные системы сталкиваются с проблемами и почему альтернативы в других частях мира также не работают.

В сущности, главным естественным стимулом для каждого человека является повышение собственного благополучия. Уровень жизни включает не только материальные вещи, но и нематериальные преимущества: власть, влияние, знания и особенно социальное признание.¹ Всегда будут отдельные аскеты, которые по моральным или рациональным причинам способны сопротивляться стимулам к росту благополучия, но это редкие исключения; и даже в этих случаях стимулы и цели в конечном счёте объясняют их действия.

Стремление максимизировать личный интерес точно так же свойственно избираемым, и назначаемым представителям государства — политикам и чиновникам. Хотя они не могут напрямую извлекать прибыль как предприниматели, их положение может значительно повысить их доход и влияние. И они этим пользуются.² То же относится к церковным деятелям и другим представителям институционализированного «общего блага». Они также обычно действуют в собственных интересах. Тот, кто чувствует себя лучше, помогая другим, тоже действует эгоистично. В этом нет ничего плохого, важно лишь понимать это.

Существование стимулов и ложных стимулов объясняет почти всё:

1. Тот, кто вкладывает много денег в компанию, чьи основатели и менеджеры не вложили собственных средств, не должен удивляться провалу.

2. Тот, кто выплачивает социальные пособия за бездействие или просто за рождение детей, которые сопоставимы или выше заработка низкоквалифицированных работников на рынке, не должен удивляться, что получатели пособий не работают и не ищут работу.

3. Тот, кто обкладывает компании высокими налогами, тотально регулирует их деятельность и даже предписывает, кого нанимать, не должен удивляться, что никто не хочет быть предпринимателем.

4. Тот, кто даёт политикам власть без малейшей экономической ответственности за ошибки, не должен удивляться их безответственным и вредным решениям.

5. Тот, кто открывает границы для иммигрантов со всего мира и предоставляет им социальные выплаты выше среднего дохода в их странах происхождения, не должен удивляться нескончаемым потокам людей, и тому, что рушатся национальная безопасность и социальные системы.

Все эти примеры — относительно простые причинно-следственные связи. Можно игнорировать их, но нельзя игнорировать их последствия. Постоянное создание ложных стимулов — одна из главных причин слабостей нынешних политических систем. Но они возникают не из-за глупости, а из-за самой конструкции наших политических систем, которая соблазняет политиков устанавливать такие ложные стимулы. Мы рассмотрим это на примере государства всеобщего благосостояния.

Государство всеобщего благосостояния и неудачная система стимулов

Милосердие считается первой христианской добродетелью. Однако как только его начинают рассматривать как инструмент уравнивания, закрепляют законодательно и возводят в принцип государства, оно становится бедствием для общества. Это оборачивает вспять принцип, что каждый человек должен производить то, что он потребляет. Следствие всегда одно — непроизводительное потребление. Чрезмерная забота о бедных увеличивает бедность, отучает от самопомощи и перекладывает ответственность на государство; она препятствует труду, усердию, бережливости и поощряет праздность. — Герман Ренцш, «Учебник экономики», 1866

Государство всеобщего благосостояния³ многие считают важнейшим достижением современных обществ. Оно должно покрывать жизненные риски, такие как голод, болезни и бедность, и давать каждому возможность жить достойно. Эти цели почётны и легитимны. Однако в долгосрочной перспективе государство всеобщего благосостояния не является подходящим инструментом для их достижения. В конечном итоге оно ведёт к упадку, лишает своих жителей самостоятельности и вызывает антисоциальное поведение. В результате оно усугубляет именно те проблемы, с которыми должно было бороться. Поэтому дни государства всеобщего благосостояния сочтены, даже если у него всё ещё очень много сторонников. Его главный недостаток заключается в систематическом создании ложных стимулов. Политики, администраторы и получатели пособий сталкиваются с мощными стимулами использовать систему в собственных интересах. Государство всеобщего благосостояния также страдает от «трагедии общин».⁴

Политические ложные стимулы

Наиболее значимый стимул для политиков — это покупка голосов за счёт социальных выплат. Иными словами, краткосрочный подкуп избирателей без учёта долгосрочных последствий: повышение детских пособий, снижение пенсионного возраста, увеличение выплат по медицинскому страхованию, рост социальной помощи и т. д.

Консервативная партия ХДС Конрада Аденауэран а выборах в 1957 году одержала крупнейшую победу в немецкой истории. Адернауэр ввел чисто распределительную систему пенсионного страхования. Он сделал это вопреки возражениям экспертов и смог немедленно и существенно повысить средний размер пенсий. И эта тенденция продолжалась в последующие годы — как в Германии, так и в других странах.⁵ Под аплодисменты избирателей и СМИ социальные пособия постоянно расширялись на новые сферы, а их уровень повышался. Политики, выступающие за сокращение пособий, рано или поздно неизбежно теряли власть.

Ещё один политический ложный стимул — это расширение власти через расширение государства всеобщего благосостояния. Чем больше областей деятельности захватывает государство, тем больше появляется получателей пособий и тем могущественнее становятся политики. Поэтому они стремятся к расширению ответственности государства, вне зависимости от последствий. Этот стимул лежал в основе самого появления государства всеобщего благосостояния. Вопреки распространённому мнению, современное государство всеобщего благосостояния не является достижением социал-демократии. На самом деле оно было введено сверху канцлером Германии Бисмарком в конце XIX века. Цель заключалась в том, чтобы ослабить позиции профсоюзов и укрепить привязанность рабочих к государству. Вместо социальной самопомощи в профсоюзах и профессиональных объединениях была выбрана патерналистская модель. Бисмарк видел опасность в самостоятельных собственниках-рабочих.⁶ Соответственно, государство благосостояния постепенно расширялось всё больше. В Германии обязательное медицинское страхование изначально распространялось лишь на низкооплачиваемых рабочих, но затем было расширено. В 1927 году было добавлено страхование от безработицы. В 1995 году — страхование по уходу. С 2009 года все проживающие в Германии обязаны страховать себя от болезни. Фрилансеры также должны оформлять обязательное пенсионное страхование, за ними последуют и самозанятые. При этом не имеет значения, хотят ли эти люди действительно страховаться или нет.

Бюрократические ложные стимулы

Вознаграждение за неудачу — это главный ложный стимул для любой администрации. Чем больше социальных проблем и нуждающихся, тем больше бюджеты и штат социальной бюрократии. Так как любая бюрократия стремится к росту власти и влияния, постоянный импульс с этой стороны состоит в том, чтобы не решать проблемы и не объявлять их исчерпанными, а наоборот — поддерживать и усугублять. Если цены на бензин растут, никто не рассматривает возможность снижения акциза на минеральное топливо, чтобы облегчить доступ «социально незащищённых» к транспорту. Вместо этого предлагаются субсидии или талоны на бензин для нуждающихся, ведь это требует создания новой бюрократической структуры и увеличивает власть администрации и политиков. Значительная часть социальных расходов больше не доходит до действительно нуждающихся. Она напрямую уходит в постоянно растущую машину перераспределения.

Ложные стимулы, порождаемые льготами

Ложные стимулы для получателей пособий ведут к чрезмерной эксплуатации предоставляемых услуг, даже без реальной необходимости, поскольку они кажутся бесплатными. Государство всеобщего благосостояния наказывает скромность и сдержанность и вознаграждает чрезмерное потребление и нечестность. Ведь с безжалостностью закона природы любая субсидия увеличивает количество субсидируемых товаров.

Когда британские колониальные власти пыталась справиться с нашествием кобр в Индии, была объявлена награда за каждую сданную мёртвую кобру. В результате популяция кобр выросла до небывалого уровня: змей начали специально разводить ради выплаты.⁷

Несколько лет назад Германия была парализована всеобщей забастовкой машинистов. Когда должны были пройти важные переговоры, председатель профсоюза внезапно исчез. Пресса уже подозревала внутренние распри, когда выяснилось, что лидер просто уехал на санаторное лечение, на которое имел право.⁸ Это лечение уже несколько раз откладывалось и могло быть окончательно потеряно, если бы снова было перенесено. Как дитя государства всеобщего благосостояния, он, очевидно, не имел иного выхода, кроме как покинуть «боевые ряды» в решающий момент. Иначе его “право” пропало бы впустую!

Таким образом, вопрос вовсе не в благих намерениях или их отсутствии. Решающим является результат. Если людям платят за то, что они бедны, нетрудоспособны, больны или являются одинокими родителями, то таких людей будет становиться все больше.

Ещё один ложный стимул государства всеобщего благосостояния — устранение частной ответственности и самопомощи. Зачем заботиться о своём здоровье, если при болезни вы имеете право на полную оплату больничного? Зачем принимать меры предосторожности от жизненных рисков или побуждать близких к этому? Ведь у каждого есть законное право на «необходимые средства к существованию». В Германии это включает посещение театра, кино, концертов, телефон, радио, телевидение, доступ в интернет и подписку на газеты. В дополнение к этим стандартным выплатам существуют единовременные пособия для особых покупок, полное покрытие расходов на аренду и страховки, а также рождественская премия.⁹

Более того, возникает стимул постоянно требовать новые услуги. Вопреки распространённому мнению, государство всеобщего благосостояния не перераспределяет ресурсы преимущественно от богатых к бедным. На деле перераспределение идёт между всеми группами доходов, чтобы предоставлять особые льготы определённым категориям — матерям-одиночкам, студентам, любителям театра, пострадавшим от стихийных бедствий и т. д. Так как перераспределение не направлено в одну конкретную сторону, трудно оценить, кто в итоге получает чистую выгоду, а кто нет. Как только какая-либо организованная группа интересов понимает, что — во имя «социальной справедливости» — достаточно громко потребовать финансовую поддержку, чтобы её получить, она будет делать это снова и снова. Остальные группы следуют её примеру, хорошо понимая, что иначе они лишь оплачивают работу государства ради выгод более активных групп.

Эта проблема усугубляется миграционными процессами. Из-за высоких социальных отчислений квалифицированные плательщики покидают страну, а нежелающие работать наоборот мигрируют в неё.

Мне лично известны случаи руководителей, которые эмигрировали из Германии и Австрии в Швейцарию. Одной из причин было значительное снижение социальных отчислений в Швейцарии. Наоборот, один азиатский иммигрант как-то сказал мне, что у него фактически нет мотивации работать, оказавшись в Германии, потому что как отец семейства он имел бы право на социальное пособие в размере, превышающем (!) зарплату министра в его родной стране.

Те, кто утверждает существование универсального права человека жить за счёт других, не должны удивляться, если этим правом в конце концов начинают пользоваться. Человек, который в развивающейся стране работает по десять часов в день и приносит домой сто долларов в месяц, действительно задумается, не лучше ли ему поселиться в Центральной Европе. Там он получает тысячу долларов в месяц за бездействие — да ещё и пользуется превосходной инфраструктурой. В результате, например, в Швейцарии лишь один из семи беженцев, реально получивших убежище, в итоге занимается оплачиваемой работой.¹⁰ И чем больше семья, тем больше и объём пособий.

Сирийский беженец в Германии, имеющий четырёх жён и 23 детей, имеет право примерно на 30 000 евро социальной помощи в месяц, при том что он никогда ничего не вносил в систему.¹¹ Средний доход немецкого домохозяйства составляет около 3700 евро в месяц, медианный доход — 2000 евро в месяц. ¹²

Трагично, но такая система стимулов приводит к тому, что продуктивные люди с высоким потенциалом в своих странах стимулируются эмигрировать в государства всеобщего благосостояния, чтобы там стать получателями трансфертов. И эмигранты из государства всеобщего благосостояния, и иммигранты в него действуют по-человечески, стремясь повысить свой уровень жизни. Они лишь следуют предлагаемым стимулам. В результате государство всеобщего благосостояния теряет доноров и приобретает получателей. Из этого следует, что комбинация открытых границ и государства всеобщего благосостояния не может функционировать. Это рецепт катастрофы.¹³ Упорное нежелание западных элит признать этот факт может нанести смертельный удар по государству всеобщего благосостояния раньше, чем ожидалось.

Последствия вышеописанных ложных стимулов серьёзны: долговая перегрузка, патернализм и антисоциальное поведение.

Дологовая перегрузка

Государство всеобщего благосостояния — это государство долга, которое уже не сможет выплатить обещанные блага будущим поколениям. Из-за описанной выше структуры стимулов всё больше плательщиков выпадает из системы, в то время как число получателей растёт. Параллельно уровень пособий постоянно увеличивается, а социальная бюрократия расширяется. Это не только постоянно увеличивает государственные расходы, но и сокращает потенциал экономического роста, потому что всё меньше людей работает в производительном секторе. Однако меньший экономический рост, в свою очередь, ведёт к росту числа нуждающихся. Запущен порочный круг. Государство всеобщего благосостояния всё отчаяннее борется с проблемами, которые оно само породило.

Распределительные системы (pay-as-you-go) ускоряют путь к финансовой катастрофе. Большинство социальных «страховок» (пенсионная, медицинская, по безработице) основаны на принципе текущего финансирования: взносы немедленно распределяются между получателями. Так как доступные средства лишь перераспределяются, ничего не сохраняется, не инвестируется и не приносит дохода. Плательщиков становится меньше, кроме того, они стареют и заводят меньше детей. На протяжении десятилетий компенсировать колоссальный рост затрат на социальные системы можно было лишь постоянным увеличением государственного долга. Массовая иммиграция неквалифицированных работников, задуманная как решение, не решит этой проблемы, а лишь усугубит её.

Реформы государства всеобщего благосостояния всегда поверхностны, лучшее на что они способны — слегка выпрямить неуклонно растущую кривую расходов в ближайшие 15–20 лет. В результате доля государственных расходов в западных демократиях за последние сто лет выросла в среднем с 12% почти до 50%. ¹⁴Расходы, связанные с государством всеобщего благосостояния, уже составляют более 50% бюджета Германии.¹⁵ За последние сорок лет государственный долг Германии вырос с 167 миллиардов до 2000 миллиардов евро!¹⁶ Если учитывать все пенсионные и социальные обязательства муниципалитетов и федеральных земель, то цифра достигает 8000 миллиардов, или 8 триллионов евро.¹⁷ В деловом мире компания в сопоставимой ситуации уже давно должна была бы подать на банкротство из-за чрезмерной задолженности. В других западных государствах всеобщего благосостояния ситуация аналогична.

Если число получателей продолжает расти, в то время как число плательщиков сокращается, а социальная бюрократия раздувается, то крах государственных и социальных бюджетов — лишь вопрос времени. Фискальные уловки центральных банков, такие как занижение процентных ставок или выкуп собственных гособлигаций, могут лишь отсрочить результат, но не предотвратить его.

Патернализм

Государство всеобщего благосостояния по своей сути — авторитарно: оно приказывает, как людям жить, а тем остаётся лишь подчиняться. Хочет ли человек, чтобы его доход перераспределяли равномерно на протяжении всей жизни, как это происходит при обязательной пенсионной системе, — неважно. Может быть, он предпочёл бы простую медицинскую страховку, покрывающую лишь серьёзные случаи, — но это не имеет значения. Система все сильнее вытесняет саму возможность самому планировать свою жизнь. В результате растёт контроль, усиливается патернализм, а свободы становится всё меньше. Людей не только лишают права идти своим путём, но и возможности получать собственный опыт и учиться на нём. Их подталкивают к зависимости. Но с какой стати вообще кто-то может принуждать мирных людей вступать в объединения, в которых они участвовать не хотят?

Антисоциальное поведение

Государство всеобщего благосостояния развращает людей, поощряя антисоциальное поведение. Создаются мощные стимулы вести себя нечестно и недостойно. Зависимость заменяет личную предусмотрительность. Ответственность вытесняется леностью. Вместо филантропии возникает стремление доить систему. Желание проявить себя заменяется поиском незаработанного дохода. Благодарность заменяется агрессивным чувством «права на». Постоянные требования социальных групп к перераспределению, которые в государстве всеобщего благосостояния повсеместны, фактически равносильны призыву к преступлению. Ведь перераспределение возможно только путём отъёма плодов труда других. Последствиями становятся нескончаемые конфликты за ресурсы, социальные распри и зависть. Не существует общепризнанного правового принципа, который позволял бы двум людям экспроприировать третьего. Даже личное несчастье не оправдывают эксплуатацию других.

Защитники государства всеобщего благосостояния возразят, что «солидарность» и «социальная справедливость» иначе установить невозможно. Но солидарность, навязанная под угрозой насилия, — это не солидарность. «Социальная справедливость» не имеет точного определения и всегда зависит от того, где именно вы находитесь в системе. Что дает одному человеку право жить за счет другого и кто решает, кто и что получает? Какое право имеет А определять, сколько В должен заплатить С?

Принцип минимума как коренная проблема

Если проблемы настолько очевидны, то почему государство всеобщего благосостояния так популярно? Ответ мы находим в принципе минимума. Стремление получить как можно больше при как можно меньших усилиях эволюционно оправдана. Оно обеспечило постоянный поиск инструментов и методов для получения большей выгоды с меньшими затратами. Это, в свою очередь, привело к тому, что сегодня благодаря технологиям средний человек в большинстве стран может жить в состоянии достатка, который ранее был доступен только привилегированным верхним слоям общества.

Когда это свойство человеческой натуры встречается с политической властью, возникает проблема: из-за монополии государства на применение силы политика может обещать блага, которые кажутся получателям бесплатными.¹⁸ С их точки зрения это преимущество: никаких усилий, а выгода есть. Звучит как хорошая сделка. К политическим «услугам» относятся не только очевидные подкупы избирателей, такие как предоставление детских пособий или бесплатного медицинского обслуживания, а в скором будущем, возможно, даже безусловного базового дохода, но и правовые нормы, которых требует та или иная группа интересов — например, защита от увольнения или запрет атомной энергетики. Временное большинство требует самые разные краткосрочные преимущества, модные идеи времени, безусловные обещания и аналогичные «бесплатные» предложения. Конечно, в конечном итоге кто-то должен за это заплатить, но маскировка издержек — одна из важнейших «услуг», которые предоставляет политика. Теоретически эту проблему можно было бы преодолеть с помощью разума и убеждения, но на практике принцип минимума оказывается сильнее. Политики или правители, которые выступают за сокращение льгот, рано или поздно будут смещены или заменены. Отто фон Бисмарк, знаменитый немецкий канцлер и изобретатель государства всеобщего благосостояния, логично назвал его «государственным социализмом». Под конец своей жизни он сделал следующий вывод:

Возможно, что после моей смерти наша политика рухнет. Но государственный социализм прокладывает себе дорогу. Любой, кто подхватит эту идею, окажется у руля.¹⁹

Из вышеизложенных выводов вытекает следующая повторяющиеся паттерны:

1. Практически все люди хотят повысить свой уровень жизни. И хотят они этого самым простым способом.

2. Самый легкий способ повысить материальный уровень жизни — это отнять что-то у других.

3. Однако большинству трудно просто войти в магазин и взять товары без оплаты или забрать деньги у соседа.

4. Им проще нанять третью сторону, которая выполнит эту работу, скажет, что всё это законно, и обернёт процесс в покров морали.

5. Поэтому люди обращаются к государству. Ведь государство — единственный институт, которому позволено безнаказанно отнимать плоды чужого труда. Но это не меняет сути процесса, который в той же самой среде иначе считался бы воровством или грабежом («Не укради»). Вот настоящий «популизм», о котором никто не говорит.

6. Правительства и политики обслуживают эти желания, иначе их сместят и заменят теми, кто будет это делать.

7. Постепенно всё больше социальных групп узнаёт, как использовать власть государства в своих целях. Государство, а не хозяйственная деятельность, становится главным источником повышения уровня жизни.

8. Всё меньше людей работает в производственном секторе. Борьба за распределение усиливается, а государственный долг растёт.

9. В конце концов у государства заканчиваются деньги. Наступающий кризис ведёт к радикальным реформам или даже к системным переменам.

10. Весь процесс начинается заново.²⁰

К сожалению, описанная динамика также приводит к тому, что государство всё глубже вмешивается в частную жизнь. Ведь распределяются не только материальные, но и нематериальные блага, то есть регламентации в пользу пожеланий определённых групп интересов. Возможность вести жизнь по собственному вкусу, а значит и подлинное человеческое разнообразие, всё больше ограничивается. Поскольку в демократических странах, хотя не только там, почти каждая группа интересов пытается учесть свои личные желания, число законов, налоговая нагрузка и государственный долг неизбежно растут со временем.

II. Как можно ограничить власть?

Кто ожидает разумных решений от политики, тот не понял, что воля к власти сильнее всякого разума. — Роланд Баадер, экономист и публицист

Если комбинация политической власти и принципа минимума создает проблемы, то можно было бы попытаться изменить самого человека и его эволюционное поведение. Такие попытки предпринимались довольно часто, особенно в политике и религии. Однако успеха достичь не удалось, что не мешает сторонникам этого пути пробовать снова и снова. Другой подход — ограничить политическую власть. Этим занимаются уже несколько столетий, с переменным успехом. Давайте посмотрим на некоторые из этих попыток подробнее.

Проблема насилия и монополия на применение силы

Одна из основных истин истории состоит в том, что люди должны каким-то образом организовываться, иначе они не смогут противостоять агрессии внешних групп. В этом отношении объединение неизбежно. Если человек не объединяет свои силы с другими, его просто завоёвывают и подчиняют. Та же участь постигла бы и самодостаточных, но беззащитных анархистов, особенно после того, как они накопили бы определённый уровень благосостояния. По сути, именно эту ситуацию имел в виду Томас Гоббс, когда писал свой «Левиафан».²¹ Хотя на деле никогда не существовало «борьбы всех против всех» как «естественного состояния». Человек всегда был стадным животным и как таковой склонен образовывать группы. Это по-прежнему проявляется и сегодня при соответствующих обстоятельствах: даже в беззаконных районах бразильских фавел возникают иерархии и формы сотрудничества.²²

Но истинное ядро подхода Гоббса в том, что неорганизованный индивид или слабая группа постоянно рискуют быть ограбленными более крупными или сильными кочующими группами. Физическая борьба за редкие ресурсы всегда присутствует в гоббсовском «естественном состоянии»; земледелие, торговля, наука и искусство там не возникают. Это состояние неудовлетворительно и не допускает свободы, поскольку другие постоянно мешают делать то, что хочешь, и даже силой отнимают плоды твоего труда. Альтернатива — заключать ситуативные союзы с соседями — куда менее надёжна и обычно более обременительна, чем наличие структуры, обеспечивающей исключительную и обязательную защиту жизни, тела и собственности для всех.

Именно поэтому со временем в развитых регионах мира утвердилась институция монополии на силу. Речь идёт об институте, который обычно называют полицией, и который обладает исключительным правом предотвращать применение силы гражданами в личных целях, включая месть за явно пережитую несправедливость, и является единственным, кому позволено угрожать применением силы или использовать её для этого. Тем, кто готов прибегнуть к насилию, под угрозой насилия предписывается воздержаться от насилия ради собственных целей. Для защиты снаружи — от организованных вооружённых групп, не входящих в сообщество, — создавалась армия. Подобные системы оказались успешными и вытеснили альтернативы. Поэтому сегодня по всему миру существуют государства и государственные монополии на силу. Даже преступники предпочитают такую систему, ведь их украденное, награбленное или обманом полученное имущество не могут отнять силой при первой же возможности. ²³

Тем не менее во многих местах мира люди не могут жить в безопасности. Полиции нет там, где она нужна, а некоторые районы она и вовсе избегает. Где-то она полностью коррумпирована и является частью проблемы. Пока правители сами живут в безопасности, у них мало стимулов обеспечивать такой же высокий уровень безопасности для всех. В сущности, любое государство, которое не может гарантировать безопасность своим гражданам, — это несостоявшееся государство. Оно приносит мало пользы. Обязанности гражданина перед государством заканчивается там, где государство уже не в состоянии его защитить.²⁴

Политика

Гоббс понял, что государственная монополия на силу создаёт миропорядок, который в конечном счёте выгоден всем жителям. Но он не учёл, что это преимущество превращается в свою противоположность, когда государство начинает использовать свою монополию силы для целей, выходящих за рамки охраны и поддержания мира. Именно тогда государство начинает заниматься политикой и навязывает политические цели, которые всегда являются лишь целями определённых групп граждан, всему обществу. В таких системах жертвы партийной политики оказываются даже более беззащитными, чем они были бы в “естественном” состоянии. Теперь монополия на силу направлена уже против них, и они должны терпеть, например, изъятие значительной части своих доходов и имущества и перераспределение их без возможности самозащиты. Однако если государственная монополия на силу превращается в инструмент политической предвзятости, то исходная идея теряет силу, и за фасадом мирного государства возникает постоянная — на этот раз политическая — борьба соперничающих групп.²⁵ Политика таким образом превращается в невидимую гражданскую войну, характер которой обусловлен тем, что жертвы государственного вмешательства не имеют реалистической возможности защитить себя. Мир, достигнутый таким образом, иллюзорен и основан на эффективном подавлении разнонаправленных интересов.

Именно поэтому контрпродуктивно давать государству власть, выходящую за рамки обеспечения внутренней и внешней безопасности. Потому что как только мир установлен, единственная законная задача государства — следить за тем, чтобы жители не навязывали свою волю другим. И само государство может использовать силу только для защиты этого принципа. Это не новое открытие, оно уже встречается у мыслителей Джона Локка²⁶, Вильгельма фон Гумбольдта²⁷, Людвига фон Мизеса²⁸ и даже Людвига Эрхарда, архитектора послевоенного «экономического чуда» Германии, который считал, что проблемы начинаются тогда, когда государство перестаёт быть арбитром и становится игроком.²⁹ Конечно, этот урок регулярно игнорируется, потому что существует соблазн перекладывать решение проблем на политику. Но в конечном счёте политика означает навязывание своего взгляда на мир всем остальным. А люди разные. То, что правильно для одного, может быть неверно для другого. Субъективные различия в ценностях и объективные различия в жизненных обстоятельствах приводят к тому, что любая «политическая мера» оставляет за собой тех, кого заставили действовать против их воли. Заниматься политикой — значит становиться на чью-то сторону и превращать желания одних в меру для всех, и нельзя забывать — если нужно, силой. Насколько это вообще законно?

Общественный договор

Согласно Гоббсу, граждане дали государству огромные полномочия для того, чтобы жить в безопасности.³⁰ Позднее эта точка зрения была дополнена Локком и особенно Руссо, которые развили идею общественного договора — добровольного соглашения между сторонами, сопоставимого с гражданско-правовым контрактом.³¹ Он должен существовать между гражданином и государством. Или хотя бы между гражданами, когда они с помощью этого договора уступают часть своего суверенитета государству и принимают последствия. Эта точка зрения до сих пор преобладает: как правило, конституцию государства и вытекающий из неё порядок приравнивают к общественному договору Руссо. Однако у неё есть изъян: договор должен заключаться в соответствии с правилами взаимности, выработанными за века гражданского права. Если этого нет, то речь идёт о чём-то ином, и сам термин «договор» здесь неприменим.

Большинство правовых систем не могут считать этот предполагаемый договор партнёрства контрактом. В нём отсутствует определённость в услугах и встречных обязательствах: гражданин обязан платить налоги, но использование налогов полностью остаётся на усмотрение государства. У гражданина нет ни конкретного права требования на определённые государственные услуги, ни возможности обеспечить надлежащее использование налоговых поступлений.³² По гражданскому праву любой договор, в котором отсутствует согласие по всем важным пунктам, в случае сомнения считается недействительным.³³

Так, например, многие граждане ожидают, что государство обеспечит определённый уровень физической безопасности, инфраструктуру и социальную защиту. Если бы они знали, что по конституционному праву на это нет никакого права требования, но при этом существует безусловная обязанность платить налоги, они, вероятно, переосмыслили бы своё согласие с соответствующей системой. В практически всех правовых системах мира договор требует хотя бы совпадающих заявлений о намерении. Действительно ли граждане согласны с тем, что правительство с соответствующим парламентским большинством может изменять все правила, включая конституцию, и, например, радикально повышать налоговую ставку? И даже если конституция прямо предусматривает такое право и эта конституция была принята большинством, что с теми, кто голосовал против ратификации? На каком основании они подчиняются этой конституции?

Вы как гражданин можете не соглашаться с использованием ваших налогов во многих сферах, и вы также можете быть против того, что существует группа людей, которая решает, как использовать эти средства, без вашего согласия. Даже Руссо признавал эту проблему. Поэтому он требовал, чтобы 100% всех граждан согласились на первичное применение общественного договора, включая механизмы его изменения, потому что затрагиваются все:

Без предварительного соглашения, что может заставить меньшинство подчиниться большинству? Откуда у ста желающих правителя, право голосовать за десятерых, которые его не хотят? Сам закон большинства основан на соглашении и требует хотя бы единовременного единодушия.³⁴

Это требование никогда не было реализовано, и поэтому этот аспект общественного договора Руссо обычно замалчивается. Именно этим страдают все традиционные конституции. В действительности они представляют собой договоры за счёт третьих лиц, а именно тех, кто не согласился. Это юридическая конструкция, которая была бы недействительна по гражданскому праву, поскольку отсутствует согласованное выражение воли со стороны тех, кого этот договор затрагивает. Согласно гражданскому праву практически всех государств, стороны договора не могут обязать третьих лиц к исполнению обязательств без их согласия. Всё усугубляется тем, что так называемый «общественный договор» постоянно изменяется исключительно одной стороной — государством, — и индивид ничего не может с этим поделать. Таким образом, даже тот, кто изначально согласился с этим, внезапно оказывается в совершенно иной системе, на которую он никогда согласия не давал.

Когда две стороны заключают договор на оказание услуг в гражданской жизни, они заранее договариваются об объёме и стоимости услуги. Если услуга оказывается плохо или вовсе не оказывается, заказчик имеет право уменьшить оплату или вовсе отказаться от неё. Ни одна из сторон не может в одностороннем порядке изменить условия договора в период его действия. Граждане же обязаны платить все налоги, не имея при этом чётких встречных требований. Если они недовольны тем, что государственные услуги в сферах безопасности, образования, строительства дорог, здравоохранения и пенсионного обеспечения становятся всё хуже, у них нет права сократить или удержать налоги. Государство может повышать налоги в любом объёме. И именно это постоянное отклонение от принципа взаимности является одной из главных причин кризиса демократических государств.

Правопорядок и конституция

Без справедливости государство это просто большой грабеж — Августин Блаженный, римский философ и богослов

Когда грабёж становится образом жизни группы в обществе, со временем он создаёт правовую систему, которая его узаконивает, и моральный кодекс, который его прославляет. — Клод-Фредерик Бастиа, экономист и политик

Даже в рамках фикции общественного договора довольно неприятно находиться во власти непредсказуемых прихотей абсолютистского монарха, обладающего монополией на насилие. Поэтому абсолютная власть правителей со временем подвергалась ограничениям. С одной стороны, эти ограничения могли исходить от самого правителя как добровольные самоограничения, поскольку он прекрасно понимал, что в противном случае его отстранят силой. С другой стороны, князья, религиозные сановники или влиятельные семьи, а позднее и другие сословия, получали право голоса в делах и настаивали на его соблюдении. Однако в тот момент, когда эти права активно не требовались, они быстро возвращались к правителю. Если же сам правитель был слаб, он терял их в пользу господствующей олигархии. Во все времена существовали как бессильные, так и могущественные императоры, но никогда не было одного: чтобы власть отсутствовала вовсе. Если по этому поводу возникала неопределённость, разражалась гражданская война. Это кажется почти природным законом: в человеческих делах не существует вакуума власти.

Поэтому постепенно появились письменные ограничения абсолютного правления; это упростило для подвластных защиту своих прав по сравнению с неформальными или устными соглашениями. Такие документы, как Великая хартия вольностей 1215 года и Билль о правах 1689 года в Англии, в конечном счёте привели к тому, что мы теперь называем конституциями. Абсолютная монархия стала конституционной монархией. По сути, это всего лишь воплощение принципа взаимности в форме Золотого правила. Если все, включая могущественных, подчиняются правилам, это сужает простор для власти, но одновременно защищает и её обладателей от произвола тех, кто стремится к власти. Обладающие властью обменивают широкий, но ненадёжный простор для манёвра на меньший, но безопасный. В целом это польза для всех, так как энергию теперь можно направить на другие продуктивные сферы, которые повышают качество жизни.

Наконец, из этого развилось верховенство права. Все действия правителей подчиняются примату закона, и даже для простого гражданина или подданного разрешено всё, что прямо не запрещено. Примат закона означает, что законы стоят выше идей тех, кто находится у власти. Примат законности власти означает, что все акты власти требуют правового основания; если его нет, то осуществление власти является незаконным.

Однако у верховенства права есть проблема, на которую ещё в 1850 году указывал Бастиа:³⁵каждый, кто контролирует законодательную власть, может принять любой закон. Каждая группа у власти может произвольно устанавливать собственные правила, если только соблюдены формальные процедуры. Но шайка разбойников остаётся шайкой разбойников, даже если у нее есть конституция. Чтобы решить эту проблему, предпринимались попытки ограничить такую произвольность через принятие неизменяемых статей конституции и создание независимых верховных судов. Эти усилия имели лишь умеренный успех. Если закон или конституция мешают действиям правительства, они будут изменены или истолкованы соответствующим образом. Суды часто играют постыдную роль, присваивая себе регулирующую компетенцию, которая теоретически зарезервирована за законодателем. Фактически они должны только следить за соблюдением правил. Поэтому мы наблюдаем постоянную политическую борьбу за места в национальных верховных судах. Разумеется, даже юриспруденция формируется субъективными установками, и каждая конституционная статья интерпретируется каждым судьёй в соответствии с его политическими убеждениями.³⁶ Таким образом, даже конституции на практике могут быть изменены или истолкованы почти произвольно. Основной закон Федеративной Республики Германия, принятый в 1949 году, с момента вступления в силу был изменён 62 раза. Более трудноизменяемая Конституция США подверглась всего 18 поправкам за более чем 200 лет. Но судьи часто находили «современные» интерпретации, нередко противоречащие ясной букве документа. Философ Энтони де Ясаи выразил это так:

Конституция — как пояс верности, ключ от которого всегда находится у того, кто его носит.³⁷

В конечном счёте такая практика приводит к ситуации, при которой политическое руководство уже даже не заботится о формальном соблюдении закона — верховенство права размывается. Возьмём, к примеру, Германию: вопреки действующему законодательству ЕС, правительство Меркель протолкнуло так называемый план спасения Греции;³⁸ вопреки существующим публично-правовым договорам было принято решение об отказе от атомной энергетики;³⁹ вопреки конституции и праву ЕС были открыты границы для нелегальных иммигрантов из стран, где им ничто не угрожало.⁴⁰

Эта тенденция всё глубже проникает внутрь государства: высокопоставленные чиновники в Германии жалуются, что при обсуждении правительственных проектов даже простое упоминание о возможном правовом конфликте может трактоваться как злонамеренность и бесчеловечность.⁴¹ Поэтому неудивительно, что организации и компании охотно подхватывают эту волну и требуют от администрации «гибких действий», фактически настаивая на принятии незаконных решений. Если это подаётся как «благая цель» и должным образом освещается в СМИ, это почти всегда пользуется поддержкой большинства. Это распространяется даже на действия, явно направленные против правовой системы, например предоставление «церковного убежища» для тех, просьба об убежище которых была отклонена или многолетние захваты чужих домов левыми группами. В итоге лишь немногие чиновники и отдельные суды продолжают настаивать на соблюдении закона.

Однако, так не должно быть в государстве, основанном на верховенстве права. Пока законы действуют, их необходимо соблюдать. Если они считаются устаревшими или неподходящими, законодательный орган должен принять новые законы предусмотренными для этого процедурами. Эти законы затем применяются без обратной силы с момента их вступления в силу.

Растущее игнорирование этих элементарных принципов приводит к тому, что верховенство права постепенно скатывается в состояние, в котором существующие законы применяются лишь выборочно, а нарушения могут оставаться безнаказанными, если политическое руководство считает их целесообразными. Но это ничем не отличается от произвольного правления, обычно ассоциируемого с абсолютизмом. Если закон перестаёт быть единственным мерилом действий администрации, на первый план выходят иные критерии.

Мой знакомый из Берлина, владеющий несколькими ресторанами, рассказывает, что ему пришлось пройти длительную процедуру получения разрешения, стоившую значительных затрат времени и денег, чтобы увеличить площадь одного из ресторанов. Когда разрешение наконец было выдано, он указал ответственному чиновнику, что прямо через дорогу арабский ресторатор каждое лето существенно и, по всей видимости, незаконно расширяет свою зону обслуживания на улицу. Он поинтересовался, разве для этого не требуется разрешение. Чиновник тогда закрыл дверь и сказал: «Мы знаем об этом случае, но когда мы отправляем туда наших сотрудников, нам угрожают побоями».

К сожалению, это не единичный случай.⁴² Это означает, что верховенство права превращается в пустую оболочку, которую можно игнорировать под угрозой насилия. Закон теперь применяется лишь к тем, кто его терпит; помимо этого действует закон джунглей. Последствия таких стимулов разрушительны: с одной стороны, нарушители всё больше осознают, что могут уйти от ответственности, угрожая насилием. Этот де-факто вакуум власти всё активнее заполняется криминальными кланами и организованной преступностью. С другой стороны, законопослушное население постепенно приходит к выводу, что им тоже следует прибегать к тем же методам. Верховенство права и вместе с ним монополия на насилие оказываются на грани исчезновения.

Права человека

О, редкое счастье времён, когда можно говорить то, что хочешь, и думать то, что говоришь. — Публий Корнелий Тацит, историк Древнего Рима

Могли бы мы защититься от произвольных изменений в законах путём установления неотчуждаемых индивидуальных прав? Эта идея относительно нова. На протяжении тысяч лет считалось само собой разумеющимся, что рабы, крепостные и другие подданные имеют меньше прав, чем, например, дворяне или буржуа. Ещё в XX веке во многих обществах женщины имели меньше прав, чем мужчины, и в странах, где действует шариат, это остаётся реальностью и сегодня.⁴³

Если серьёзно воспринимать «золотое правило», становится очевидным, что принцип абсолютных прав, которыми обладает каждый человек, имеет смысл. Ведь если я заявляю, что имею определённые права, я обязан признать их и за своим ближним, иначе он может утверждать, что его права выше моих. Мирное и плодотворное компромиссное решение состоит в том, чтобы наделить всех одинаковыми правами.⁴⁴ Помимо простого равенства перед законом, права человека охватывают то, что имеет центральное значение для каждого индивида: неприкосновенность жизни и тела, свободу передвижения и определённую свободу действий, включая свободу слова, собраний и заключения договоров.

Смысл в том, что эти права не могут быть отменены религией, идеологией, голосованием большинства или иными юридическими декларациями и актами власти. Ведь эти акты могут изменяться, и даже если в отдельных случаях изменения оказываются положительными для индивида, при следующем правительстве ситуация может оказаться совершенно иной. Поэтому каждый находится в безопасности, если некоторые права каждого человека признаются неприкосновенными. Наличие индивидуальных прав человека способствует мирному и плодотворному сосуществованию: я признаю твои права, а ты — мои.

Этот вывод логичен во всём мире; он не зависит от культуры, даже если некоторые культуры (пока ещё) отказываются его принимать. Поэтому нет нужды прибегать к божественному или естественному праву или другой трансцендентной санкции. Не обязательно даже опираться на концепт самопринадлежности, согласно которому я принадлежу себе и потому не обязан терпеть вмешательства в мою жизнь, тело и свободу действий. Права человека не упали с небес, а были согласованы людьми между собой, чтобы каждый имел безопасность и пространство для действия, независимо от системы, в которой он живёт.

Соответствующие декларации, например Всеобщая декларация прав человека ООН 1948 года,⁴⁵ получили широкое распространение после Второй мировой войны и сформулировали ценности, которые стали во многом общепринятыми, пусть и не имеющими обязательной силы в международном праве — даже коммунистические режимы официально признавали права человека.⁴⁶ Отмена этого консенсуса большинством исламских государств через Каирскую декларацию прав человека в исламе 1990 года,⁴⁷ в которой все права подчиняются шариату, имеет огромное значение. Она обеспечивает идеологические аргументы для столкновений между светским и божественным порядком,⁴⁸ которые, вероятно, будут лишь обостряться из-за избытка молодых мужчин в исламских странах.⁴⁹

Но есть и другая проблема. Права человека в правильном понимании — это оборонительные права. Они защищают каждого от вмешательства в его тело, жизнь, собственность или базовую сферу свободы действий. Поскольку государственные монополии на насилие существуют во всём мире и уже взяли на себя обязательство защищать эти блага, права человека являются в первую очередь оборонительными правами против всемогущего государства. Пока всё верно.

К сожалению, мы зашли слишком далеко, местами до такой степени, что фактически превратили права человека в их противоположность. Вместо того чтобы ограничить права сферой обороны и свободы, благонамеренные добавили всё больше так называемых «прав участия». К ним относятся такие права, как право на труд, право на бесплатное образование, право на достойное существование с жильём, одеждой, медицинской помощью, «удовлетворительным вознаграждением» и так далее. Полностью отсутствует понимание того, что эти права могут быть реализованы только за счёт третьих лиц и лишь всемогущим государством. Они находятся в прямом конфликте с оборонительными правами.

Если я не могу позволить себе «достойное» жильё, значит, кто-то другой должен за него заплатить. Кто и против кого это обеспечивает и кто решает, что именно является достойным существованием? В нынешних условиях это может быть только государство, которое тем самым вмешивается в права собственности и свободу действий своих граждан. Иными словами, изначально задуманные как права обороны против государства фундаментальные права превращаются в полномочия вмешательства, которые государство получает в отношении своих граждан, а они не могут и не должны защищаться от этого. Поэтому неудивительно, что наличие прав участия стало постоянным источником борьбы за перераспределение. Недавняя идея безусловного базового дохода — лишь логическое следствие веры в то, что у человека есть право жить за счёт других, не предлагая ничего взамен. В конечном счёте это возможно лишь за счёт тех, кто трудолюбив и талантлив и потому создаёт излишки, которые можно у них отнять. В конце концов государство вынуждено будет заставить их работать, чтобы заработать базовый доход для других. В другом контексте это называется рабством. Но права жить за счёт других не существует. Права за счёт третьих лиц на деле являются привилегиями. Это искажение, которое порождает серьёзные проблемы.

Существует только одно фундаментальное право человека — право, чтобы его оставили в покое и позволили вести собственную, самоопределённую жизнь. Все остальные права человека — либо законные производные из этого права, либо незаконные привилегии за счёт третьих лиц.

Демократия

Любой может публично выразить свой интерес к собственности другого и добиваться удовлетворения этого желания, если он имеет доступ к правительству. Поэтому в демократии каждый становится угрозой. Следовательно, в условиях демократии стремление к собственности других людей систематически усиливается. — Ганс-Херманн Хоппе, философ и критик демократии

Какими бы разными ни были политические взгляды, все сходятся в одном: демократия — это хорошее явление. Для многих это единственная легитимная форма правления. Однако у каждого, по-видимому, своё представление об этом термине, поскольку даже Северная Корея называет себя демократией.⁵⁰ Под демократией обычно понимают допущение плюрализма мнений, уважение прав личности, приверженность администрации верховенству закона, существование прав человека — если выбрать лишь несколько пунктов, которые можно найти в современных газетных статьях.

Ничто из этого не является верным. Демократия изначально означает лишь «власть (государственного) народа»⁵¹ в том смысле, что большинство избирателей принимает решение. Правильный перевод — «власть большинства». Мы должны настаивать на такой концептуальной ясности,⁵² так как неясный язык указывает на неясность мышления. Власть большинства означает прежде всего, что большинство может принимать решения и навязывать свою волю меньшинству — по сути, без ограничений во всех сферах жизни. Такая неограниченная демократия может лишить меньшинство жизни, собственности или свободы. Мы находим подтверждение не только в казни Сократа,⁵³ но и во множестве других исторических примеров, таких как изгнание индейцев из восточных штатов США,⁵⁴ лишение прав собственников во многих социалистических «народных демократиях» и даже события Арабской весны, когда вспыхнули восстания против местных диктаторов. В Египте, например, опросы показали, что подавляющее большинство респондентов выступало за введение демократии, но также и за введение шариата, в частности побивания камнями за супружескую измену;⁵⁵ 84% даже считали, что отступничество от ислама должно караться смертью. Это тоже демократическое решение.

Несмотря на свои возможности в обеспечении мирной передачи власти, одна лишь неограниченная демократия не является подходящим средством для гарантии мирного и процветающего сосуществования широкого круга людей. Только конституционное («либеральное») государство обеспечивает личные и экономические свободы не только посредством установления верховенства закона, но и гарантируя индивидуальные права, которые действуют также по отношению к большинству и правителям. Однако либеральное конституционное государство может существовать и без демократии, например в форме конституционной монархии. В демократии же оно может проявлять своё благотворное воздействие лишь до тех пор, пока существует фундаментальная готовность придерживаться верховенства закона. Поскольку большинство может легко отступать от этой нормы и даже изменять конституцию целиком, никакая демократия в конечном итоге не может быть эффективно ограничена.⁵⁶ С учётом опыта последних 200 лет соответствующие попытки следует признать неудачными.

Проблема того, что наши социальные системы являются договорами за счёт третьих лиц, особенно очевидна в демократии. Система работает хорошо до тех пор, пока государство ограничивается защитой жизни, свободы и собственности граждан и в остальном остаётся в стороне. Однако конфликты и кризисы неизбежно возникают тогда, когда государство использует свою монополию на силу для реализации политических целей, выходящих за рамки защиты жизни, свободы и собственности граждан. К сожалению, именно такого поведения требует большинство в силу принципа минимума. Принципы, согласно которым тот, кто финансирует что-то, определяет и использование средств, а также что каждый платит лишь за то, что заказал, являются элементарными и осмысленными проявлениями принципа взаимности. Их квази-институционализированная отмена в демократических системах препятствует устойчивой стабильности. Именно поэтому демократии склонны двигаться только в одном направлении — к большей централизации, большему коллективизму и большему вмешательству во всё большее количество сфер жизни. Это соответствует предпочтениям посредственности, которая везде составляет большинство. Демократия наделяет большинство полномочиями навязывать свои взгляды тем, кто их не разделяет. «Больше демократии» в конечном счёте означает политизацию всех сфер жизни и всех частных решений.

В то время как на свободном рынке ресурсы постепенно переходят к умным и квалифицированным, что в конечном счёте приносит пользу всем, в демократии этого не происходит. Тот, кто платит миллионы налогов и создал сотни или даже тысячи рабочих мест, имеет ровно один голос. Ровно так же, как и тот, кто всю жизнь прожил за счёт государства, бросил учёбу и никогда не прочёл ни одной книги. Поскольку согласно стандартной кривой распределения в любом обществе всегда больше посредственных и слабых, чем выдающихся людей, то именно первые будут преобладать в демократии. При этом на рынке они имеют мало или вовсе не имеют успеха. Отсюда следует: любая массовая демократия, будь то прямая или парламентская, рано или поздно неизбежно разовьётся в государство всеобщего благосостояния с уже описанными выше последствиями. Но системы перераспределения практически невозможно изменить, потому что число тех, кто получает от них выгоду, в конечном счёте всегда больше числа чистых доноров. Финансовое разорение государства в итоге — лишь вопрос времени.

Кроме того, лица, принимающие решения, не несут ответственности за последствия своих действий. Это наблюдение справедливо как для парламентской, так и для прямой демократии. Политики в парламентской демократии не несут никакого ущерба, когда принимают разрушительные решения, кроме того, что их могут не переизбрать (но пенсионные права у них сохранятся), — у них нет стимулов принимать разумные долгосрочные решения. Зато у них есть все стимулы покупать голоса за счёт налогоплательщиков.

Высокие налоги считаются признаками развитой цивилизации. На деле же они скорее типичное следствие плохой экономики — постоянная проблема, которая появляется там, где вовлечённые лица тратят чужие деньги, используют их для покупки популярности и фактически ни перед кем не отчитываются. Политики, заявляющие, что хотят нести ответственность, лгут самим себе. На деле они хотят принимать решения за счёт других, не испытывая при этом никакого экономического ущерба, если всё пойдёт наперекосяк. Это означает не что иное, как полное разъединение власти и ответственности. Именно поэтому в мире не существует ни одной компании, управляемой демократически. Ни один здравомыслящий собственник не сделает управление фирмой или назначение директора зависимым от мнения большинства работников. И всё же, предполагается, что этот принцип подходит для государства. Американский философ Томас Соуэлл кратко выразил это так:

Трудно представить себе более глупый или более опасный способ принятия решений, чем передача этих решений в руки людей, которые не несут никаких издержек в том случае, что они ошибаются.⁵⁷

Прямая демократия способна уравновесить власть политиков и партий. В конце концов, граждане могут решать реальные вопросы и даже пересматривать политические решения. В отличие от партий, им не нужно учитывать интересы могущественных групп давления. Но прямая демократия не решает проблему разъединения власти и ответственности. В гражданской жизни, если вы грабите других людей, вы идёте в тюрьму. Если принимаете плохое деловое решение — теряете деньги или банкротите бизнес. В прямой демократии всё иначе: вы можете анонимно проголосовать на референдуме, цель которого открыто заключается в экспроприации сограждан. И любой может проголосовать за глупую идею, которая стоит миллиарды, и за которую в итоге заплатят все, включая тех, кто голосовал против. Никого нельзя привлечь к ответственности.

В конце концов, в демократиях нет такой сферы жизни, которая была бы принципиально исключена из политических дискуссий и, следовательно, из власти большинства. Поскольку человек стремится к одобрению социума, он эволюционно выработал привычку следовать за стадом и формирует своё мнение сначала интуитивно — в соответствии с тем, что кажется господствующей точкой зрения.⁵⁸ Лишь позднее он подгоняет свои аргументы для согласования с уже имеющейся картиной мира.⁵⁹ Это характерно для всех, независимо от интеллекта и уровня образования. В группе даже умные люди являются такими же стадными животными. Как писал Гюстав Лебон в 1895 году:

Во всём, что является предметом чувства: религия, политика, мораль, симпатии и антипатии и т. д., величайшие люди редко поднимаются выше уровня простых индивидов… Решения по общим вопросам, принятые собранием выдающихся людей, ничем заметно не превосходят тех, которые приняло бы собрание глупцов.⁶⁰

Поэтому привязка права голоса к какому-либо образовательному или профессиональному цензу не решит проблему, а, возможно, даже усугубит её. Довольно часто именно умные люди благодаря своему воображению оказываются более восприимчивыми к идеологиям, требующим самообмана.

К сожалению, мнения, основанные на морали и эмоциях, принимаются всеми группами населения гораздо охотнее, чем позиции, возникающие в результате разумного рассмотрения «за» и «против». Большинство людей не хотят рационального решения проблем с жёстким контролем результата. Они хотят чувствовать себя хорошо и принадлежать к «правильной стороне». Политика удовлетворяет эту потребность. А так как в современных государствах всеобщего благосостояния (пока ещё) отсутствуют экзистенциальные, эмоционально травмирующие угрозы вроде войн, эпидемий или голода, то политики и общественные «жрецы» вынуждены постоянно изобретать новые поводы для недовольства, чтобы поддерживать своё оправданное положение увещевателей и мнимых решателей проблем.⁶¹ Отсюда — непрекращающиеся поиски мнимой дискриминации, мнимой бедности или, более широко, мнимой бесчеловечности всей системы. Отсюда же повсюду выявляемый «недостаток справедливости». Технологии, десятилетиями применяемые и безопасные, внезапно объявляются величайшей угрозой. Неравенства представляются возмутительными; но помимо имущественного и социального неравенства, теперь и различия полов, этничности и способностей считаются «неестественными» и объявляются простыми социальными конструкциями. С этой моралистической точки зрения любое реальное неравенство абсолютно невыносимо — вплоть до писсуаров в мужских туалетах.⁶²

Время от времени — чаще всего после войны или кризиса — появляются силы, опирающиеся на разум. Но они могут лишь немного повернуть колесо вспять, прежде чем всё снова начинает двигаться в прежнем направлении. Как только накоплено какое-то богатство, те же самые перераспределители в гуманном обличье снова получают власть. В демократии у политиков попросту нет достаточного стимула действовать благоразумно. Ведь они всего лишь временные политические менеджеры, а не собственники, которые могли бы быть заинтересованы в долгосрочной стабильности сообщества.⁶³ Они получают мандат лишь в ходе неизбежного морализаторского соревнования в «большей справедливости». Журналист Роджер Кёппель объясняет это так:

Ангела Меркель начала в 2003 году как сторонница рыночных реформ. Когда из-за своей позиции она чуть не проиграла выборы, она резко сместилась влево. Она даже отменила некоторые социальные реформы своего предшественника Шрёдера. Я хорошо помню ужин, когда мы напрямую заговорили с канцлером о её политических поворотах. Она лишь ответила: «Если я буду управлять Германией по рецептам вашей экономической прессы, меня просто выгонят из власти».⁶⁴

Госпожа Меркель совершенно верно это поняла. Тот, кто не участвует в гонке за «большей справедливостью», теряет политическую власть. Критерием вознаграждения для демократически избранных становится не польза для общества, а максимальное возмущение избирателей по отношению к конкуренту, который отстаёт в борьбе с устранением «несправедливостей».⁶⁵ Исходя из этих фактов, консервативные и либертарианские партии практически всегда находятся в обороне в демократических системах, особенно если они выступают за меньшее вмешательство государства. Если они хотят выжить, они в конечном счёте тоже должны превратиться в партии перераспределения.

Разум не может победить мораль, если решает большинство. Именно это и является причиной всё более низкого интеллектуального уровня политического класса: ни профессиональный опыт, ни специальные знания не требуются, если главным критерием становится мораль. Более того, в мирное время от политик демократических государств не требуется никаких измеримых результатов; достаточно создать впечатление решительных действий. Поэтому эта профессия привлекает непропорционально много посредственных, но властолюбивых или даже психопатичных обманщиков. В других сферах — например, в бизнесе или науке — их некомпетентность исключила бы для них любую серьёзную возможность достичь власти или влияния. Самая важная черта, наряду с устранением внутрипартийных конкурентов по традиционным макиавеллистским правилам,⁶⁶ — это способность представлять даже худшие недостатки и ошибки как продиктованные моральными мотивами. Мораль же, в свою очередь, — это произвольный консенсус, который может меняться теми, кто контролирует социальное одобрение или порицание, и прежде всего — массмедиа. Субсидии или особые права предоставляются тем группам интересов, которые апеллируют к популярным на данный момент моральным проектам. В такой системе любой, кто не способен или не хочет быть продуктивным, получает возможность обеспечивать себе должности, деньги и престиж с помощью эмоционального морализаторского поведения. Дополнительным бонусом становится удовлетворение чувства морального превосходства.

Как можно ожидать, что крикуны и бездарности не воспользуются этой возможностью? Искушённые политики управляют вместе с ними. Если они хотят оставаться у власти, они должны следовать их зачастую противоречивым моральным идеям и продолжать толкать систему к всё большей уравниловке в условиях непрерывного соревнования эмоций и обличений. Это сужает пространство допустимого и произносимого до такой степени, что под сомнение могут быть поставлены права любого, кто в чём-то превосходит других или просто имеет противоположное мнение. Конечным результатом является якобинская диктатура. А затем вновь приходит время для очередного Наполеона.

Слабости демократии, таким образом, очевидны — по крайней мере для тех, кто готов честно взглянуть на них.⁶⁷ Что можно с этим сделать? В западных странах некоторые оппозиционные группы уже рассматривают возможность введения новых стимулов, например, установление уголовной ответственности за растрату налогов или сокращение пенсионных прав для политиков, причинивших значительный финансовый ущерб. На практике подобное возможно лишь посредством референдума или под сильным давлением СМИ. Ведь сами ответственные лица не могут быть заинтересованы в ослаблении своих позиций. Кроме того, в массовой демократии, похоже, невозможно достичь согласия в том, чтобы не предоставлять льгот.

Однако общественные порядки, которые структурно нарушают принцип «кто платит — тот и решает», не имеют шансов на долговременное выживание. Если большинство неплательщиков или малоплательщиков регулярно определяет, что происходит со взносами плательщиков крупных сумм, то последние в конце концов отвернутся от такой системы. Либо они покинут географическое пространство, где она действует, либо ограничат свою производительность. Они понимают, что их большая платёжеспособность доказывает: их прежние решения были, по-видимому, лучше, чем у неплательщиков и малоплательщиков. Так зачем позволять последним решать, как использовать средства? Почти наверняка они примут для общества худшие решения, чем те, что приняли бы люди, способные платить. Система постепенно теряет своих лучших деятелей и в конечном итоге рушится из-за экономических проблем.

Так может ли что-то спасти демократию? Стоит обратить внимание на маленькое княжество Лихтенштейн.⁶⁸ Лихтенштейн не является конституционной монархией в обычном смысле. Скорее, это уникальная смесь прямой демократии и парламентской конституционной наследственной монархии. В 2003 году конституция была существенно изменена. Это произошло в результате признания того, что присущую каждой демократии тенденцию к партийному господству и корыстным интересам политического класса необходимо ограничить органами, обладающими собственными правами контроля и соучастия и не находящимися под влиянием партий. С тех пор в Лихтенштейне такими органами являются прежде всего народ и князь; даже общины могут выдвигать собственные законодательные инициативы. Чтобы противостоять опасности неограниченного господства большинства через прямую демократию, в системе Лихтенштейна предусмотрено два предохранительных механизма: с одной стороны, право вето князя против результатов референдумов, а с другой — право каждой отдельной общины на выход из состава страны. Любое злоупотребление правом вето может повлечь за собой вотум недоверия князю или даже упразднение монархии целиком. В своей работе «Государство в третьем тысячелетии» князь Ханс-Адам II указывает, что подобная система вовсе не обязана быть монархией. Президент, избранный напрямую народом, мог бы находиться в положении, аналогичном князю Лихтенштейна.⁶⁹ В любом случае, действующая национальная конституция Лихтенштейна является одной из самых инновационных в вопросе ограничения власти в демократии, и это решающий момент.

Лихтенштейн действительно является единственной страной в мире, которая позволяет своим общинам выходить из состава страны, тем самым предоставляя им право на самоопределение в силу конституции. В сущности, это элементарная демократическая процедура, когда большинство на определённой территории решает путём голосования стать независимым или присоединиться к другой общине. Это право народов на самоопределение закреплено и в Уставе Организации Объединённых Наций.⁷⁰ Однако его применение стало бы колоссальным ограничением для государственной власти, поэтому в Устав был введён специальный принцип «территориальной целостности», позволяющий игнорировать реальное право на самоопределение. Если бы право на отделение на уровне хотя бы общин было признано и в других странах, как это сделано в Лихтенштейне, у правительств появился бы стимул уделять больше внимания интересам регионов. Ханс-Адам II осознал, что предоставление права на самоопределение, а значит и на отделение, может улучшить качество государственных действий с помощью конкуренции, так же как это происходит на рынке товаров и услуг. Государства должны тогда мирно соперничать между собой, предлагая своим «клиентам» наилучший сервис по наименьшей цене.⁷¹ Ханс-Адам II:

Процесс превращения государства из полубожества в поставщика услуг будет возможен только тогда, когда мы перейдём от косвенной демократии к прямой и разрушим государственную монополию с помощью права на самоопределение на уровне общин.⁷²

Если бы в Германии,действовало то же правовое положение, что и в Лихтенштейне, не только эксклав Бюзинген,⁷³ но и ряд других южногерманских общин, вероятно, уже давно присоединились бы к Швейцарии. Это, в свою очередь, сделало бы политиков гораздо осторожнее, поскольку они столкнулись бы с угрозой дальнейшей потери национальной территории и граждан (а значит, и власти).

Ещё одной возможностью демократической реформы было бы следовать традиции греческих городов-государств (см. главу 9). В такой системе право голоса имели бы только те, кто является самодостаточным и готов защищать сообщество: именно они буквально “рискуют собственной шкурой» в деле.

Альтернативно, права собственности могли бы быть связаны с избирательными правами, а прямая демократия была бы установлена лишь как право вето (см. главу 11).

Однако все варианты предполагают децентрализацию власти и управляемость локальных сообществ. Это подводит нас к следующей теме.

Малый масштаб и субсидиарность

В обществе малых государств ни войны, ни преступность не исчезают; они лишь сводятся к приемлемым масштабам. Вместо того чтобы безнадёжно пытаться раздуть ограниченные способности человека до уровня, который способен справиться с огромными размерами, сами огромные размеры должны быть сведены к масштабу, с которым даже ограниченные способности человека могут справиться. В миниатюрном масштабе проблемы теряют свой ужас и своё значение; это максимум, к которому может стремиться общество. — Леопольд Кор, философ малости

Чем больше и анонимнее общество, тем вероятнее вокруг центра разрастается раздутый аппарат политиков, чиновников и лоббистов и тем выше стимулы эксплуатировать лично незнакомых сограждан и принимать решения, оторванные от реальности. Подлинная субсидиарность означает, что большинство решений принимается на местном уровне.⁷⁴ На этом уровне мы знаем друг друга и можем прямо наблюдать последствия своих действий. Социальный контроль присутствует.⁷⁵

По этой причине одним из величайших факторов успеха Швейцарии, вероятно, является самоопределение коммун с их обширными полномочиями.⁷⁶ Вместе с конкурирующими кантонами (26 «штатами» Швейцарии) они противостоят централизаторским, всеобъемлющим политическим проектам. Это самоопределение на местном и региональном уровне, вероятно, является одним из наименее признанных рецептов успеха этой страны. Швейцарец Адольф Гассер понял это вскоре после Второй мировой войны. Он видел, что централизм снова и снова ведёт к катастрофам, и предлагал дать всем европейским сообществам всеобъемлющее право регулировать собственные дела, чтобы реорганизовать континент. Он писал:

Только в ясном, связанном с жизнью сообществе рядовой гражданин может приобрести то, что называется политическим чувством меры, чувством человеческого масштаба. Только здесь он учится в повседневных разговорах в какой-то степени понимать и учитывать законные заботы своих соседей, мыслящих иначе; только здесь на основе свободы развивается тот минимум общинности, который способен эффективно обуздать тенденцию к авторитаризму и анархии. В этом смысле автономные малые пространства остаются незаменимыми школами гражданства, без которых либерально-демократическое государство должно было бы зачахнуть в своих корнях.⁷⁷

Подобные идеи, разумеется, не находили и до сих пор не находят никакого отклика в «большом правительстве». Это неудивительно, ведь такова структура стимулов. Представьте, что вы политик и должны выбрать между:

Система A: крупная, могущественная структура с огромным бюджетом, лидеры которой известны и уважаемы во всём мире; даже подчинённые должности дают значительную власть, влияние и признание; у вас как у политика есть шанс однажды стать её частью.

Система B: мозаика малых и средних единиц, где в лучшем случае несколько правителей известны за пределами региона, где они живут; объединённых в своего рода федерацию, управляемую сменяющимся президентом с ограниченными полномочиями; в целом же в правительстве имеется лишь несколько хорошо оплачиваемых и влиятельных постов.

Выбор политиков и поддерживающих их “лидеров общественного мнения” всегда будет падать на систему A — по эгоистическим причинам. Возвышенные объяснения найдутся легко и быстро: «перед нами стоят великие задачи», «будущее должно быть сформировано», только крупные образования «способны справиться с вызовами нашего времени», только так мы «сможем экономически противостоять XYZ» и т. д. Вот почему большинство высокопоставленных чиновников Швейцарии — вопреки мнению большинства населения — выступают за вступление в ЕС.⁷⁸ Ведь там целая вселенная новых, хорошо оплачиваемых и интересных должностей, находящихся далеко от контроля гражданина.

В реальном мире, однако, малые государства, такие как Сингапур, Исландия и Лихтенштейн, сумели не только жить в мире, но и достичь куда более высоких доходов на душу населения, чем крупные страны. При этом у них устойчивые государственные финансы и низкий уровень преступности. Ещё один аспект должен заставить нас задуматься. Во всём мире есть лишь горстка компаний, в которых работает более миллиона сотрудников, и только одна с численностью более двух миллионов (Walmart).⁷⁹ Поскольку это результат незапланированного и, так сказать, естественного развития, имеются признаки того, что экономия на масштабе автоматически превращается в издержки при достижении определённого размера. Это наблюдение противоречит и тезису о том, что свободный рынок в конечном счёте неизбежно окажется под властью одной крупной компании из-за присущей ему тенденции к монополизации. В какой-то момент крупные структуры, даже монополии, становятся неконтролируемыми, и прибыль исчезает в организационных механизмах.

Государства, несмотря на все отличия от компаний, ориентированных на прибыль, также являются крупными организациями с некой формой хозяйственной деятельности, так что это наблюдение в принципе применимо и к ним. Разделение Римской империи в поздней античности и более современный принцип субсидиарности, согласно которому нижестоящие единицы должны сами решать то, с чем они способны справиться, вероятно, восходят именно к этому пониманию, как и регулярное деление меннонитских поселений после достижения численности более 150 жителей.

Основные преимущества крупных государств могут при этом сохраняться и для автономных общин. Они могут образовывать федерации ради общей обороны, судебной системы или таможенного пространства. И не каждая единица обязана быть полностью независимым государством. Даже суверенные малые страны могут входить в состав более крупных объединений в отдельных сферах. Монако имеет таможенный союз с Францией, а Лихтенштейн является членом Европейской экономической зоны. Малое государство вовсе не означает изоляцию или провинциальность, а означает самоуправление и субсидиарность. А это открывает возможности, которых нет в других местах.

Около 1400 года Китай обладал лучшими кораблями в мире. Огромные флоты отправлялись в Индонезию, Индию, Аравию и даже к восточному побережью Африки. Китайцы уже собирались обогнуть мыс Доброй Надежды, подняться вдоль западного побережья Африки и, в конечном счёте, открыть морской путь в Европу. Затем произошло нечто серьёзное: китайский император, пришедший к власти в 1432 году, счёл мореплавание пустой тратой денег. Он запретил строительство мореходных судов и приказал разрушить соответствующие верфи. Были уничтожены даже записи о прежних заграничных экспедициях. Морская традиция Китая была утрачена по решению одного человека — и осталась утраченной.⁸⁰

В то же время Европа была разделена примерно на две тысячи владений. Поэтому с 1484 года генуэзец Колумб один за другим обивал пороги европейских династий, чтобы получить флот, с которым он мог бы первым пересечь Атлантику. Он пытался получить деньги в Италии, Франции, Португалии и Испании и лишь со второй попытки, в 1492 году, испанский королевский дом согласился и снарядил его тремя небольшими кораблями. В Европе просто никогда не существовало ситуации, когда один безумец управлял бы всем континентом и мог бы упразднить целую технологию.

Поэтому стоит задуматься, не был бы ли мир тысячи Лихтенштейнов лучшим миром. Большинство решений принимались бы на местном уровне. Ошибочные решения имели бы ограниченные последствия. Было бы множество примеров того, что работает, а что нет. Вместо картеля государств, который, с одной стороны, хочет выжать из граждан как можно больше, а с другой — полностью исключить их из принятия решений, наличие множества общин привело бы к плодотворной конкуренции за «клиентов», Именно разнообразие и связанная с ним конкуренция стали рецептом успеха Европы. Это вовсе не означает слабости. Даже такие города-государства, как Венеция и Генуя, или сравнительно малые по размеру государства вроде Португалии и Нидерландов имели в своё время огромную политическую и экономическую мощь.

Создание надгосударственных институтов, например зоны свободной торговли, экономического пространства или оборонительного альянса, всегда возможно и особенно очевидно для сообществ схожего типа. Достаточно вспомнить Ганзейский союз городов или Германский союз (Deutscher Bund) — объединение 39 суверенных государств, имевшее совместные политические и военные институты. Чем меньше государства, тем меньше вероятность того, что одно или несколько из них станут чрезмерно доминирующим. Малые государства не развязывают мировых войн. Только великие державы вызывают великие катастрофы.

По сравнению с Германией, Лихтенштейн является ярким примером устойчивости системы или даже антихрупкости. Антихрупкая система — это та, которая переживает меньше резких взлётов и падений, но остаётся стабильной и в конечном счёте оказывается более успешной на гораздо более длительном отрезке времени.⁸¹ Хрупкие же системы какое-то время выглядят хорошо, но затем с катастрофическими последствиями рушатся через регулярные промежутки.

До 1866 года Лихтенштейн и современная Германия входили в упомянутый выше Германский союз (Deutscher Bund). Подобно тому как сегодня интеллектуальный мейнстрим стремится к созданию единого европейского федеративного государства, в 1866 году создание единого федеративного немецкого государства казалось вершиной политической мудрости. Когда после сражения при Кёниггреце стало ясно, что Пруссия, отвергавшая продолжение существования Германского союза, станет центром нового государства, его члены решили упразднить союз. Тогда против проголосовал лишь один участник — Лихтенштейн.⁸²

Дальнейшая судьба Германии хорошо известна: войны за объединение, колониализм, Первая мировая война, два миллиона погибших, потеря четверти национальной территории, революция, гиперинфляция, валютная реформа с утратой почти всех сбережений, национал-социалистическая диктатура, Вторая мировая война, Холокост с уничтожением еврейского населения и его культуры, ещё шесть с половиной миллионов погибших, потеря ещё трети национальной территории, разрушенные города, изгнание двенадцати миллионов немцев с утраченных земель, раздел страны на оккупационные зоны, новая валютная реформа с очередной утратой почти всех личных сбережений, социалистическая диктатура на востоке, включая революцию и очередную валютную реформу. В целом Германия пережила четыре системных краха с 1870 года. Лихтенштейн: ноль.

Сегодня княжество Лихтенштейн имеет значительно более высокий уровень дохода на душу населения, чем Федеративная Республика Германия, и является стабильной страной без значительной преступности и без государственного долга. Всё это было достигнуто без единой войны, без единой революции и без единого слияния с каким-либо крупным и могущественным государством.

Конкуренция

Если вы не хотите понимать, что лучшие уже выбирают себе страны так же, как хорошие работодатели, жизнь вас накажет. — Гуннар Хайнзон, экономист и социолог

Большее разнообразие и «малость» означают больше конкуренции, даже если между устоявшимися крупными государствами возникнет лишь несколько новых систем. Одно это уже ограничивает власть. Вот пример того, как контроль через конкуренцию может работать на государственном уровне:

Княжество Монако — это конституционная монархия, которая не предоставляет прав участия негражданам, составляющим 80% населения. Тем не менее желающих там жить больше, чем может вместить малый рынок жилья, поэтому новые территории отвоёвываются у моря. Почему? Монако предлагает безопасность от преступности, низкие налоги, простые правила и хороший климат. Одним словом, Монако привлекательно и оставляет своих жителей в покое. В тот день, когда в Монако будут введены все регламенты ЕС, включая подоходные налоги, бизнес-модель Монако закончится. Большинство людей просто уедет. Князь это знает — и потому этого не произойдёт. Несмотря на его формально обширные полномочия, именно конкуренция с другими местами гарантирует жителям свободу, а не парламент, не конституция и не право на референдумы.

Чем меньше государства, тем легче изменить систему. Социальный порядок, от которого можно избавиться только после тысяч километров пути, очевидно отличается от того, который можно покинуть всего через 50 километров. В первом случае нужно начинать новую жизнь, возможно даже сменить континент и выучить новый язык. Рядом окажется совсем мало друзей и родственников. Но если альтернатива есть в пределах недолгой поездки, потребуется принять гораздо меньше изменений образа жизни. Готовность перейти к другой системе будет выше. Возрастёт конкурентное давление на государства, подталкивающее их демонстрировать хорошие результаты. Мир сотен, тысяч или даже десятков тысяч государств (или сообществ разных видов) дал бы каждому человеку широкий выбор, чтобы формировать свою жизнь в соответствии со своими предпочтениями и склонностями.

Наоборот, дальнейшая централизация в сторону мирового правительства означала бы, что выбор для индивидов сократится до нуля. Это был бы самый мощный монополист — идеальный Левиафан. Он обладал бы полным монополией на силу и регулирование всего населения Земли. Восхваляемая «Единая планета» или «Новый мировой порядок» под властью единого мирового правительства означали бы следующее: больше никто, кто раскрыл государственный скандал, не сможет уехать в другую страну; никто, кто не хочет платить непомерные налоги или следовать правилам поведения правителей, уже не сможет уйти. С большой вероятностью мировое правительство применяло бы свою монополию силы против воли подданных и в конце концов злоупотребляло бы ею. Ведь ни разделение властей, ни верховенство права, ни права человека, ни демократия не доказали свою эффективность как долговременные средства ограничения власти.

Конкуренция — это единственное известное человечеству постоянно действенное средство ограничения власти.

Перевод: Наталия Афончина

Редактор: Владимир Золоторев