Большинство людей впервые сталкиваются с экономикой на уроках обществознания в седьмом классе или примерно в это время, а затем изучают её уже в старшей школе. Чтобы познакомить учеников с темой, учитель объясняет, что существует три основных подхода, которые может выбрать страна: социализм, капитализм или промежуточная система, называемая «смешанной экономикой».

Затем учитель рассказывает о достоинствах и недостатках каждой системы. Поскольку учитель обычно предвзят, один из вариантов неизбежно изображается как наиболее предпочтительный. По моему собственному опыту этого урока — и думаю, многие могут с этим согласиться — «смешанная экономика» обычно преподносится как наилучший вариант. К крайностям относились с подозрением; середина же якобы сочетала лучшее из обоих миров, избегая излишеств чистого капитализма или социализма.

Если посмотреть на современный политический ландшафт, становится ясно, что эта позиция «золотой середины» сегодня, безусловно, самая популярная. Считается общеизвестным, что и капитализм, и социализм вызывают серьёзные проблемы, если доводятся до крайности, — знание, которое во многих случаях любезно передали нам учителя обществознания в седьмом классе. Но этот, на первый взгляд, здравый подход ошибочен в ряде важных моментов.

Миф о «смешанной экономике»

Первая проблема с позицией «середины» заключается в том, что на самом деле никакой «смешанной» экономики не существует. Как объясняет Людвиг фон Мизес в своём главном труде «Человеческая деятельность», рыночная экономика и социалистическая экономика в строгом техническом смысле взаимно исключают друг друга, поэтому смешать их даже теоретически невозможно:

Рыночная экономика, или капитализм, как её обычно называют, и социалистическая экономика взаимоисключают друг друга. Невозможно и немыслимо смешение этих двух систем; не существует такой вещи, как «смешанная экономика» — системы, которая была бы отчасти капиталистической, отчасти социалистической. Производство либо направляется рынком, либо указами “производственного царя» или комитета таких «царей».

То, что эвфемистически называют «смешанной экономикой», Мизес называет точнее — системой интервенционизма. Это все еще разновидность рыночной экономики, но рынок в ней ограничен.

Это понимание имеет последствия, выходящие далеко за рамки изменения терминологии. Как только мы понимаем, что смешение капитализма и социализма невозможно, сам концепт спектра между ними теряет смысл, и вместе с ним — идея «золотой середины». Как пишет Мизес в другом месте:

«Интервенционизм — это не золотая середина между капитализмом и социализмом. Это проект третьей системы экономической организации общества, и его нужно воспринимать именно как таковой».

Вместо того чтобы представлять капитализм, социализм и интервенционизм в виде линейного ряда, правильнее вообразить их как вершины треугольника. Это три независимые системы, и ни одна из них не является промежуточной между двумя другими.

Помимо большей экономической точности, такая модель помогает избежать «ошибки золотой середины» (middle ground fallacy), также известной как «аргумент умеренности». Эта ошибка состоит в предположении, что наилучшей позицией является компромисс между двумя крайностями. Иногда это так, но часто — нет. Вполне возможно, что именно эта логическая ошибка и сделала интервенционизм столь популярным. Мизес намекает на это, говоря о «золотой середине». Действительно, велик соблазн считать, что истина — всегда посередине.

«Но, — возразят интервенционисты, — наша позиция отнюдь не продиктована слепым стремлением к середине. У нас есть реальные опасения относительно ничем не ограниченного капитализма, и мы считаем, что интервенционизм может их смягчить».

Отвращение к свободе

Один из распространённых доводов: в условиях свободного рынка люди будут покупать то, что вредно для них. Если государство не будет регулировать питание, лекарства, автомобили, жильё и так далее, потребители могут выбирать более опасные, но дешёвые варианты — что приведёт к травмам и смертям.

Другие опасаются неравенства. Если государство не будет предоставлять базовые услуги, такие как образование, дороги, библиотеки и общественные парки, то, боятся они, общество быстро разделится на «имущих» и «не имущих».

Третьи беспокоятся, что некоторые отрасли пострадают. Если отменить все протекционистские меры, например тарифы, это может привести к краху некоторых предприятий.

Общая нить всех этих возражений — отвращение к последствиям свободы. Люди приводят эти примеры как доказательство того, что свободный рынок «не работает», но на самом деле они просто говорят: «Свобода приведёт к результатам, которые мне лично не нравятся». По сути, эти аргументы сводятся к следующему утверждению:

«Проблема со свободой в том, что люди смогут делать то, что им хочется, а не то, что я считаю правильным».

На что можно ответить: именно в этом и состоит суть свободы.

Совершенно естественно беспокоиться о том, что будет, если государство перестанет вмешиваться в экономику. Общество, возможно, действительно станет иным: кто-то потеряет работу, а разрыв между бедными и богатыми может усилиться.

Но важно понимать: если свободный рынок приводит к результатам, которые нам не всегда нравятся, это ещё не означает, что с ним что-то не так в принципе.

Считать систему «неправильной» только потому, что она не даёт нам лично того, чего мы хотим, или потому что мы не знаем заранее, как всё будет устроено — это, мягко говоря, самонадеянно.

Милтон Фридман выразил эту мысль очень точно:

«Основной причиной неприятия свободной экономики является именно то, что она даёт людям то, что они хотят, а не то, что, как считает некая группа, они должны хотеть. В основе большинства возражений против свободного рынка лежит недостаток веры в саму свободу».

Капиталистическая антиутопия?

Вторая основная категория возражений против свободного рынка — это, пожалуй, страх «апокалипсиса». Одно из самых распространённых предсказаний: свободные рынки приведут к экологической катастрофе, а монополии захватят всё и начнут драть непомерные цены. Однако эти страхи абсолютно беспочвенны.

Что касается экологии, важно помнить, что свободный рынок основан на правах частной собственности, а загрязнение чужой собственности — это очевидное нарушение этих прав. Следовательно, по-настоящему свободный рынок никак не допустил бы той бесконтрольной загрязняющей деятельности, которой нас часто пугают. Да, собственник может добывать полезные ископаемые или уничтожать свою землю по своему усмотрению — до тех пор, пока это не затрагивает окружающие землю, воздух или воду. Но здесь снова возникает тот же аргумент о свободе: возражение по сути сводится к следующему — «его следует заставить использовать свою землю так, как мне (или государству) хотелось бы, а не по его воле».

Что касается страха перед монополиями, то он основан на предположении, что фирмам всегда выгодно сливаться и укрупняться. Но экономическая теория — в частности, труды Рональда Коуза и Мюррея Ротбарда — показала, что это неверно. И реальный опыт подтверждает теорию. Задайте себе вопрос: если рынок якобы постоянно тяготеет к концентрации, почему тогда не каждая отрасль максимально монополизирована — настолько, насколько это позволяют антимонопольные законы?

Проблема интервенционизма

Как показывает изложенное выше, предполагаемые «проблемы» чистого капитализма на самом деле таковыми не являются. Да, нужно быть готовым иметь дело с широким спектром жизненных выборов, но помимо этого в системе нет ничего, что мешало бы ей прекрасно функционировать.

Зато у интервенционизма (и, разумеется, у социализма) есть внутренние и принципиальные пороки. Как показывает Генри Хазлитт в книге Экономика за один урок, практически любое вмешательство государства создаёт больше проблем, чем решает. Причина, по которой интервенции всё же остаются популярными, заключается в том, что внимание сосредоточено на немедленных и видимых результатах (которые обычно положительны), тогда как долгосрочные и скрытые последствия, как правило, отрицательны. Анализ Ротбарда в Власти и рынке также демонстрирует серьёзные проблемы интервенционизма: он вредит личной полезности, создаёт картели и ведёт к расточительству. Таким образом, интервенционизм не чинит «сломанную» систему, а, напротив, ломает работающую.

Что же тогда можно предложить вместо школьной модели из 7 класса? Как уже обсуждалось, есть три возможные экономические системы: свободный рынок, ограниченный рынок и социализм. Хотя не существует спектра между капитализмом и социализмом, можно говорить о спектре внутри интервенционизма — от крайне высокой степени вмешательства до практически полного его отсутствия. В этом смысле чисто свободный рынок — это просто крайняя точка на шкале невмешательства.

Единственный реальный «недостаток» свободного рынка — это то, что людям разрешается делать то, что нам может не нравиться. Недостатки интервенционизма — особенно заметные по мере усиления вмешательства — это ущерб экономическому благополучию и нарушение свободы. Учитывая эти факты, единственной разумной позицией для тех, кто ценит свободу и процветание, остаётся радикальная: чистая рыночная экономика.

Оригинал статьи

Перевод: Нталия Афончина

Редактор: Владимир Золоторев