Главы из книги Anarchy Unbound

В предыдущих главах рассматривалось самоуправление среди людей, которые зарабатывали по крайней мере часть своего дохода — и, следовательно, проводили по крайней мере часть своего времени — в мирной, производительной экономической деятельности. Каперы лишь иногда были грабителями. Когда их страны не находились в состоянии войны, большинство из них было торговыми мореходами. Даже англо-шотландские пограничные рейверы, которые, как мы видели несколько глав назад, имели склонность совершать набеги друг на друга, проводили по крайней мере часть своего времени, производя то, что затем можно было украсть. И далеко не каждый житель границы занимался набегами. Здесь я рассматриваю иную и, по крайней мере в одном важном смысле, более сложную для анархии ситуацию — такую, в которой общество состоит исключительно из «плохих яблок»: людей, которые выбирают зарабатывать себе на жизнь исключительно кражей, убийством и нарушением других важных социальных правил.

«Плохие яблоки» могут быть «плохими» потому, что у них отсутствуют внутренние ограничения, те способствующие сотрудничеству «моральные компасы», которыми обладает большинство других людей и которые удерживают их от использования каждой возможности для частно выгодного, но социально разрушительного поведения. Все люди испытывают искушение вести себя оппортунистически, когда материальные издержки и выгоды делают это прибыльным. Однако, по крайней мере в определённых пределах, большинство людей также руководствуется нематериальными, «внутренними» издержками и выгодами, которые снижают конечную отдачу, например, от кражи у других и повышают конечную отдачу от честного поведения по отношению к ним. Моральные компасы увеличивают вероятность кооперативного поведения даже тогда, когда некооперативное поведение не имеет шанса быть обнаруженным и, следовательно, наказанным другими. Чувство вины или, с другой стороны, чувство самоуважения, например, могут порождать некоторую степень сотрудничества независимо от наличия других механизмов управления. «Плохие яблоки» могут быть «плохими» также потому, что они чрезмерно нетерпеливы. Уголовные наказания, достаточные для того, чтобы удержать более терпеливых людей от попыток зарабатывать на жизнь нарушением социальных правил, или удержать людей, «естественно» более склонных к кооперативному поведению по ранее обсуждавшимся причинам, могут оказаться недостаточными для сдерживания людей с исключительно высокой ставкой дисконтирования от стремления зарабатывать таким образом.

Разумеется, существуют и другие причины, по которым некоторые люди могут быть готовы зарабатывать на жизнь кражей и убийством. Но этих двух достаточно, чтобы подчеркнуть устрашающий вызов, с которым сталкиваются наиболее известные сообщества, состоящие исключительно из «плохих яблок», пытаясь достичь социального порядка посредством самоуправления: сообщества вне закона. Такие сообщества, как правило, состоят из тех самых людей, которыми при любом порядке управления управлять труднее всего: людей, чьи моральные компасы отсутствуют или дефектны с точки зрения сотрудничества, и людей, которые чрезвычайно близоруки. Как же тогда можно ожидать, что индивиды, посвятившие себя воровству и убийству, обеспечат социальный порядок? Откуда может взяться так называемая «честь среди воров»?

Очевидно, не от государства. Сообщества вне закона находятся вне рамок законов и механизмов принуждения, которыми пользуются законопослушные лица в законопослушных обществах, управляемых государствами. Тем не менее, как и общества, состоящие преимущественно из законопослушных людей, общества, состоящие исключительно из «плохих яблок», также нуждаются в управлении. Их преступные предприятия требуют социальной кооперации — пусть и с целью эксплуатации других — не меньше, чем предприятия законопослушных людей. Если общества «плохих яблок» не смогут управлять собой, их средства к существованию, зависящие от способности координироваться для прибыльного грабежа и насилия, исчезнут. Поэтому даже члены преступных сообществ имеют сильные стимулы сделать самоуправление работоспособным. И им это удаётся.

Чтобы увидеть, как именно это происходит, я обращаюсь к самому известному особществу вне закона в истории — карибским пиратам. Пираты известны своей буйностью, безрассудством и хаотическим разбоем. Но реальность пиратства совершенно иная. Настоящие пираты были высокоорганизованными преступниками. В отличие от лихих психопатов из художественной литературы, исторические пираты демонстрировали сложную организацию и координацию.

Эти «самые коварные негодяи» терроризировали Карибский бассейн, а также Атлантический и Индийский океаны в XVII и XVIII веках. Пираты успешно сотрудничали между собой. В условиях возможности прибегать к конфликту для решения проблем, пираты редко сражались друг с другом, воровали друг у друга или обманывали друг друга. Более того, пиратская гармония была столь же распространена, как и гармония среди их законопослушных современников, полагавшихся на государство для обеспечения социального сотрудничества. Как выразился один современник пиратов (Johnson 1726–1728: 527): «Природа, как мы видим, учит даже самых неграмотных необходимой предусмотрительности для их самосохранения… Эти люди, которых мы называем, и не без основания, позором человеческой природы, предавшиеся всем порокам и жившие разбоем; когда они сочли это выгодным для себя… были строго справедливы… между собой».

Чтобы эффективно организовать своё бандитское дело, пиратам требовались механизмы самоуправления для предотвращения внутреннего хищничества, минимизации конфликтов внутри команды и максимизации пиратской прибыли. Пираты выработали для этого два института. Во-первых, я анализирую систему пиратских сдержек и противовесов, с помощью которой команды ограничивали хищнические действия капитана. Во-вторых, я рассматриваю, как пираты использовали демократические конституции для минимизации конфликтов и создания пиратского закона и порядка. Примечательно, что пираты приняли оба этих института раньше, чем правительства XVII и XVIII веков.

Моё обсуждение основано на ряде исторических документов, дающих непосредственное представление об их организации.¹ Первый из них — «Всеобщая история пиратов» капитана Чарльза Джонсона (1726–1728), содержащая отчёты о нескольких самых известных пиратах истории, изложенные современником пиратов. Я также опираюсь на бесценный труд Александра Эксквемелина (1678), посвящённый буканьерам XVII века. Эксквемелин был хирургом, плававшим с буканьерами, и даёт подробное, основанное на личных наблюдениях описание их набегов, системы правил и социальной организации. Буканьер Уильям Дампир (1697–1707) также опубликовал записки о своих морских приключениях, которыми я также пользуюсь.

Буканьеры отличались от «чистых» пиратов тем, что нередко грабили суда с санкции правительства. Однако во многих случаях они действовали без официального разрешения, как полноценные пираты. Эти протопираты, многие из которых перешли к чистому пиратству, когда правительства прекратили выдачу лицензий на грабёж, повлияли на организацию «чистых» пиратов конца XVII и начала XVIII веков и предвосхитили её. Поэтому записи о буканьерах важны для понимания институтов и организации пиратов XVII и XVIII веков.

Помимо этих источников, важную часть исторических свидетельств, на которых основано это эссе, составляют «Календарь документов Колониального управления», содержащий переписку между колониальными губернаторами и центральными правительствами по вопросам пиратства, а также материалы судебных процессов над различными пиратами, включая показания лиц, захваченных пиратскими судами, и показания самих пиратов.² Наконец, некоторые пленники пиратов, такие как Уильям Снелгрейв (1734), которых впоследствии отпустили, опубликовали объёмные сочинения, описывающие их тяжёлое пребывание в плену у пиратских команд.³ Я также использую эти свидетельства, которые дают важные непосредственные описания пиратского управления и организации.⁴

«Гнездо негодяев»

Пираты XVII и XVIII веков действовали на основных торговы маршрутах.⁵ К ним относились воды вокруг Багамских островов, по которым шли суда из Центральной Америки в Испанию; воды, соединявшие Европу и атлантическое побережье Северной Америки; воды между Кубой и Гаити, через которые проходили суда, следовавшие из Европы и с западного побережья Африки на Ямайку; а также воды вокруг Мадагаскара, по которым проходили суда, направлявшиеся в Индию и из Индии (Cordingly 2006: 88). Эти районы охватывали значительную часть Атлантического и Индийского океанов, Карибского моря и Мексиканского залива. Торговые маршруты, соединявшие Карибский бассейн, атлантическое побережье Северной Америки и Мадагаскар, образовывали петлю, называемую «Пиратским кругом», по которому многие пираты курсировали в поисках добычи.

«Золотой век» пиратства, когда пираты были наиболее могущественны, продолжался с 1690 по 1730 год (Konstam 2002: 94).⁶ Период с 1716 по 1722 год стал апогеем Золотого века. «Это было время, когда пираты приобрели такую силу, что вовсе не беспокоились о том, как избежать правосудия законов» (Johnson 1726–1728: 87). К пиратам этой эпохи относятся многие известные морские разбойники, такие как Чёрная Борода — настоящее имя Эдвард Тич — Бартоломью Робертс, «Калико» Джек Рэкем и другие.

Пираты представляли собой весьма разнородную группу.⁷ Выборка из 700 пиратов, действовавших в Карибском бассейне между 1715 и 1725 годами, показывает, что 35 процентов были англичанами, 25 процентов — американцами, 20 процентов — выходцами из Вест-Индии, 10 процентов — шотландцами, 8 процентов — валлийцами и 2 процента — выходцами из Швеции, Голландии, Франции и Испании (Konstam 2002: 9). Другие происходили из Португалии, Скандинавии, Греции и Ост-Индии (Marx 1996b: 103). Пиратские экипажи также отличались расовым разнообразием. На основе данных по двадцати трём пиратским командам, действовавшим между 1682 и 1726 годами, расовый состав судов варьировался от 13 до 98 процентов чёрных. Если эта выборка репрезентативна, то 25–30 процентов среднего пиратского экипажа составляли лица африканского происхождения (Kinkor 2001: 200–201).

Численность пиратского населения трудно измерить точно, но по всем свидетельствам она была значительной.⁸ Согласно отчётам современников и оценкам историков пиратства, в любой год между 1716 и 1722 годами в пределах маршрута, образовывавшего Пиратский круг, находилось от 1 000 до 2 000 морских разбойников (см., например, Konstam 2002: 6; Marx 1996b: 102, 111; Pringle 1953: 185; Johnson 1726–1728: 132; Rediker 2006: 256).⁹ Сообщество буканьеров XVII века, по-видимому, было ещё многочисленнее; некоторые очевидцы сообщают об отдельных экспедициях численностью 2 000 человек (Exquemelin 1678: 171).

Вопреки распространённым представлениям о пиратских командах, они были довольно многочисленными. На основе данных по тридцати семи пиратским судам между 1716 и 1726 годами средний экипаж насчитывал около восьмидесяти человек (Rediker 2006: 256; см. также Deposition of Simon Calderon 1682, Public Record Office, Colonial Office Papers I: 50, № 139). Ряд пиратских экипажей насчитывал около 120 человек, а команды в 150–200 человек не были редкостью (см., например, Snelgrave 1734: 199; Examination of John Brown May 6, 1717, Suffolk Court Files, № 11945, paper 5; Deposition of Theophilus Turner June 8, 1699, Public Record Office, Colonial Office Papers 5: 714, № 70 VI; Examination of John Dann, August 3, 1696, London, Public Record Office, Colonial Office Papers 323: 2, № 25; Deposition of Adam Baldridge, May 5, 1699, Public Record Office, Colonial Office Papers 5: 1042, № 30 II; Johnson 1726–1728: 442; Cordingly 2006: 165).

Некоторые пиратские экипажи были ещё больше. Например, команда Чёрной Бороды на борту Queen Anne’s Revenge насчитывала 300 человек (Public Record Office, Colonial Office Papers 152/12, № 67, iii; см. также Marx 1996b: 112).¹⁰ Если сравнивать пиратов с военными судами, то даже корабль шестого ранга Королевского флота в начале XVIII века имел экипаж больше, чем среднее пиратское судно (около 150 человек). Однако по сравнению со средним торговым судном, имевшим лишь от тринадцати до семнадцати человек, пиратские экипажи были чрезвычайно многочисленными (Rediker 2006: 107). Кроме того, некоторые пиратские команды были слишком велики, чтобы разместиться на одном судне. В этом случае они образовывали пиратские эскадры. Например, капитан Бартоломью Робертс командовал эскадрой из четырёх судов с общим числом 508 человек (Cordingly 2006: 111).

Помимо этого, пиратские суда иногда объединялись для совместных грабительских экспедиций. Самые впечатляющие флотилии морских разбойников принадлежали буканьерам. Александр Эксквемелин (1678: 171), например, сообщает, что капитан Морган командовал флотом из 37 судов и 2 000 человек, достаточным для нападения на прибрежные поселения. В другом месте он упоминает группу буканьеров, которые «имели не менее двадцати судов в поисках добычи» (Exquemelin 1678: 69; см. также 85, 105, 93). Аналогично, Уильям Дампир описывает пиратскую экспедицию, насчитывавшую 10 судов и 960 человек (Dampier 1697–1707: 62).11 Хотя их флотилии не были столь огромными, пираты XVIII века также «охотно присоединялись к своим собратьям по беззаконию» для проведения экспедиций с участием нескольких экипажей (Snelgrave 1734: 198).

Организация торгового судна

Хотя некоторые пираты происходили из Королевского флота, большинство моряков, вступивших на путь пиратства, пришли из торгового флота. Торговые суда имели иерархическую организацию.¹¹ На вершине находился капитан, ниже — его офицеры, а значительно ниже — рядовые моряки. Эта иерархия наделяла капитанов автократической властью над экипажем. Полномочия капитана давали ему контроль над всеми аспектами жизни на борту, включая снабжение провизией, выплату жалованья, распределение труда и, разумеется, дисциплину членов экипажа.

Автократия на торговых судах отражала разумный институциональный ответ на специфическую экономическую ситуацию, с которой сталкивались эти суда, и, в частности, на структуру собственности торговых судов. Торговые суда принадлежали группам обычно из дюжины или более наземных купцов, которые покупали доли в различных торговых судах и финансировали их рейсы.¹² Помимо предоставления капитала, необходимого для строительства и дальнейшего содержания судов, владельцы оснащали их, снабжали провизией, авансировали жалованье морякам и, что наиболее важно, привлекали клиентов (которыми были другие наземные купцы) и договаривались об условиях доставки и фрахта.

Владельцы торговых судов были отсутствующими собственниками. Они не плавали на своих судах.¹³ Они были сухопутными людьми. Большинство владельцев торговых судов не желали подвергать себя рискам суровой морской жизни и, в любом случае, могли зарабатывать больше, специализируясь в своей области — инвестициях и коммерческой организации, — нанимая моряков для управления судами.¹⁴ В результате владельцы торговых судов сталкивались с проблемой принципала и агента по отношению к нанятым экипажам. После выхода из порта судно могло отсутствовать месяцами.¹⁵ В море судно находилось вне наблюдения и контроля владельцев. Поэтому владельцы не могли непосредственно контролировать своих моряков.

Эта ситуация создавала возможности для различных форм оппортунизма со стороны моряков. Такой оппортунизм включал небрежность в уходе за судном, неосторожность, приводящую к повреждению груза, расточительное использование провизии, присвоение фрахта или авансов, предназначенных для финансирования рейса, и даже прямое присвоение самого судна. Чтобы предотвратить это, владельцы назначали капитанов на свои суда для надзора за экипажами вместо себя. Централизация власти в руках капитана — для распределения задач, контроля над распределением провизии и выплат, а также для дисциплины и наказания членов экипажа — позволяла владельцам торговых судов минимизировать оппортунизм моряков. Поскольку торговые суда, как правило, были довольно небольшими, капитаны могли недорого контролировать поведение моряков, предотвращая действия (или бездействие), наносящие ущерб владельцам, и обеспечивая полную отдачу их труда.¹⁶

Адмиралтейское право облегчало капитанам выполнение этих функций, предоставляя им полномочия контролировать поведение экипажа посредством телесных наказаний. Закон уполномочивал капитанов избивать членов команды печально известной (и зловещей) «кошкой-девятихвосткой», заключать их в тюрьму и применять другие формы суровой физической «коррекции» к морякам, которые ослушивались приказов или уклонялись от своих обязанностей. Он также позволял капитанам удерживать часть жалованья моряков за повреждение или кражу груза и за неповиновение.

Чтобы согласовать интересы владельцев и капитанов, владельцы использовали два механизма. Во-первых, они нанимали капитанов, которые владели небольшими долями в судах, которыми командовали, либо предоставляли им такие доли. Капитаны торговых судов продолжали получать фиксированное жалованье, как и другие моряки.¹⁷ Но, в отличие от обычных моряков, капитаны становились частичными получателями остаточного дохода от судов, которыми управляли, что сближало их интересы с интересами отсутствующих владельцев.¹⁸ Во-вторых, по возможности владельцы назначали капитанов, состоявших в родственных связях с одним из членов их группы (Davis 1962: 128). Это обеспечивало дополнительную защиту от оппортунистического поведения капитана за счёт владельцев, поскольку в таком случае вероятность наказания возрастала.¹⁹

Причина, по которой владельцам торговых судов требовались автократические капитаны для эффективного служения их интересам, очевидна. Капитан, не обладавший полной властью над экипажем, не мог успешно контролировать и направлять поведение моряков. Ослабление его власти над распределением провизии, выплатами, распределением труда или дисциплиной и передача этих полномочий другим членам команды неизбежно снижали бы его способность заставлять моряков действовать в интересах отсутствующих владельцев.

Аналогично, если бы владельцы не назначали капитанов постоянными руководителями рейсов, а позволяли бы морякам смещать капитана и избирать другого члена экипажа по своему усмотрению, роль капитана как управляющего интересами владельцев фактически исчезла бы. Достаточно представить себе, какого капитана моряки избрали бы при демократическом выборе. Их интересам больше соответствовал бы мягкий, снисходительный капитан, позволяющий им делать всё, что они хотят, — то есть именно тот тип капитана, который наименее выгоден владельцам. Следовательно, автократия на торговых судах была необходима для преодоления проблемы принципала и агента между владельцами и экипажем и, соответственно, для обеспечения прибыльности торговых судов.

В этом отношении автократия торговых судов работала достаточно эффективно. Хотя некоторые моряки продолжали воровать, нарушать приказы и в отдельных случаях поднимать мятежи и захватывать суда, это были сравнительно редкие исключения из общего правила, при котором моряки под властью автократических капитанов служили интересам отсутствующих владельцев.

Проблема хищничества капитана

Хотя автократия на торговых судах в значительной степени решала проблему принципала и агента между владельцами и экипажем, она создавала условия для другой проблемы — хищничества капитана. Капитан, наделённый необходимой для управления экипажем властью, мог использовать её против самих моряков ради личной выгоды. Как охарактеризовал проблему британский морской командир Уильям Бетаг (1728: 41), когда «неограниченная власть, дурные намерения, злобный характер и дурные принципы сходятся» «в командире судна», «он оказывается вне всякого контроля».

Несмотря на мнение Бетага о «дурном характере» некоторых капитанов, они не обязательно были плохими людьми. Но они были рациональны и реагировали на стимулы, создаваемые их институциональной средой. Обладая автократической властью над экипажем, некоторые торговые капитаны использовали полномочия, предоставленные им работодателями и адмиралтейским правом, для эксплуатации своих моряков. В результате автократической организации торговых судов один наблюдатель XVIII века заметил: «Капитан подобен королю в море, и его власть распространяется на всех, кто находится под его началом» (Bishop 1744: 78).²⁰ Капитаны «обладали абсолютной властью над помощниками, плотниками, боцманами и матросами». Они могли «сделать жизнь терпимой или невыносимой по своему желанию» (Davis 1962: 131–132). К сожалению для моряков, немало капитанов выбирали второй вариант.

Жестокое обращение капитанов торговых судов с рядовыми моряками во многом способствовало тому, что моряки покидали эту профессию и переходили в ряды морских разбойников. Об этом свидетельствуют последние слова пирата Джона Арчера перед казнью. Он сокрушался: «Хотелось бы, чтобы капитаны судов не обращались со своими людьми с такой суровостью, как это делают многие из них, ибо это подвергает нас великим искушениям» (Johnson 1726–1728: 351). В 1726 году пират Уильям Флай, выслушивая смертный приговор, говорил в том же духе: «Наш капитан и его помощник обращались с нами по-варварски. Мы, бедные люди, не можем добиться справедливости. Нашим командирам не перечат, как бы они ни злоупотребляли нами и ни обращались с нами как с собаками» (Rediker 1981: 218).

Хищничество капитанов принимало различные формы, каждая из которых была результатом злоупотребления автократической властью, находившейся в их распоряжении. Хищнические капитаны сокращали пайки провизии для моряков, чтобы снизить издержки или оставить больше себе и своим офицерам. Как показал один моряк, например, хотя члены его команды «были на сокращённом пайке и нуждались в хлебе», офицерам «выдавался… их полный паёк провизии и напитков, как если бы на борту вовсе не было никакой нехватки» (Babb v. Chalkley 1701, High Court of Admiralty Papers, 24/127).²¹ Хищнические капитаны также мошеннически удерживали часть жалованья моряков или платили им обесцененной колониальной валютой (Morris 1965: 237; Rediker 2006). Они могли направлять судно в пункты назначения, на которые экипаж не соглашался при найме (Gifford 1993: 144).

Чтобы держать голодных и недовольных людей в повиновении, жестокие капитаны использовали наказания дерзких членов экипажа. Они били моряков по голове снастями или другими тяжёлыми предметами, разбивали им лица и применяли иные варварские методы дисциплинирования (Jones v. Newcomin 1735, High Court of Admiralty Papers, 24/138).²² Например, капитан торгового судна Натаниэль Юринг (1726: 176–177) описывал, как он поступил с «мятежным типом» на своём судне: «Я нанёс ему два или три удара палкой, которую приготовил для этой цели… кровь текла у него из ушей, и он умолял меня ради Бога не убивать его».

Помимо подавления недовольства, капитаны использовали свою «королевскую» власть и для сведения личных счётов с членами экипажа. Адмиралтейское право считало вмешательство в наказания, налагаемые капитаном, мятежом и запрещало морякам это делать (Morris 1965: 264–265). Поскольку капитаны фактически сами определяли, когда наказание является законным, они могли по своему усмотрению злоупотреблять властью. Как предупреждал один моряк новичка: «На корабле нет ни справедливости, ни несправедливости, парень. Есть только две вещи: долг и мятеж — запомни это. Всё, что тебе приказывают делать, — это долг. Всё, что ты отказываешься делать, — это мятеж» (Rediker 2006: 211).²³

Организация пиратского судна

Подобно организации торговых судов, организация пиратских судов решающим образом определялась специфической экономической ситуацией, с которой они сталкивались. Прежде всего, пираты не сталкивались с проблемой принципала и агента между владельцами и экипажем, характерной для торговых судов. Причина этого проста: пираты не приобретали свои суда законным путём. Они их захватывали.²⁴

Поэтому у пиратских судов не было отсутствующих владельцев. На пиратском судне принципалы и агенты совпадали. Как выразился один историк, в этом смысле пиратское судно было похоже на «морскую акционерную компанию» (Pringle 1953: 106). Следовательно, в отличие от торговых судов, пиратским судам не требовались капитаны для согласования интересов экипажа с интересами отсутствующих владельцев.

Однако капитаны им всё же были необходимы. Многие важные пиратские решения — например, как атаковать потенциальную цель, какую тактику применять при преследовании добычи или уходе от преследования властями, и как действовать при нападении — требовали мгновенных решений. В таких ситуациях не было времени на споры или обсуждения, а разногласия делали бы невозможным выполнение наиболее важных задач. Кроме того, пиратские суда, как и все суда — а в некотором смысле даже в большей степени, — нуждались в механизме поддержания порядка, распределения провизии и выплат, а также в системе дисциплины для неуправляемых членов экипажа.

Должность капитана позволяла преодолеть подобные трудности, сосредотачивая контроль над этими вопросами в руках одного уполномоченного лица. В этом смысле, хотя пиратские суда отличались от торговых тем, что им не требовались капитаны для решения проблемы принципала и агента между владельцем и моряками, они были схожи с торговыми судами в том, что для успеха их предприятия требовалась некоторая форма власти. Хотя деятельность пиратского судна — морской грабёж — полностью отличалась от деятельности торгового судна, оба типа судов разделяли необходимость создания внутреннего порядка для достижения своих целей.

Более того, трудность, с которой сталкивались пиратские суда в связи с необходимостью власти, была значительно большей, чем та, с которой сталкивались торговые суда. Хотя исторические источники содержат множество обвинений в хищничестве торговых капитанов, торговые моряки, по крайней мере, могли рассчитывать на государство как на средство сдерживания некоторой части злоупотреблений. Английское право, например, предусматривало ряд юридических гарантий, призванных защитить моряков от произвола капитанов. И торговые моряки могли, и иногда действительно обращались в суд против хищнических капитанов.

Пираты, как люди вне закона, были лишены такой возможности. Они вовсе не могли рассчитывать на государственную защиту от хищнических капитанов. Более того, капитаны пиратов, которые, как и все пираты, были профессиональными преступниками, были людьми, уже продемонстрировавшими готовность применять разбой и насилие для достижения своих целей.

Следовательно, необходимость в капитанах ставила перед пиратами серьёзную дилемму. С одной стороны, капитан, обладающий бесспорной властью при принятии определённых решений, был жизненно необходим для успеха. С другой стороны, что могло помешать капитану с такой властью обращаться со своей пиратской командой так же, как хищнические капитаны торговых судов обращались со своими экипажами, или, что более вероятно, ещё хуже?

Поскольку у пиратов не было отсутствующих владельцев, а сами пираты совместно владели захваченными судами, на которых плавали, им требовались капитаны, но, в отличие от торговых судов, им не требовались автократические капитаны. Поэтому, в резком контрасте с положением на торговых судах, пираты могли демократически избирать своих капитанов без каких-либо проблем. Пираты, плававшие на конкретном судне, были одновременно и принципалами, и агентами, поэтому демократия не вела к появлению капитанов, служащих агентам за счёт принципалов. Напротив, пиратская демократия обеспечивала пиратам именно тех капитанов, которых они желали. Поскольку пираты могли сместить любого капитана, который им не подходил, и избрать другого на его место, способность капитанов эксплуатировать членов экипажа была значительно более ограничена по сравнению с капитанами торговых судов.

Аналогично, поскольку пираты были одновременно и принципалами, и агентами своих судов, они могли разделить власть на борту, чтобы дополнительно ограничить возможности капитана злоупотреблять властью, не неся при этом потерь. В отличие от торговых судов, которые не могли позволить себе разделение власти, поскольку это ослабило бы способность действующего агента отсутствующих владельцев (капитана) заставлять экипаж действовать в интересах владельцев, пиратские суда могли принять и действительно приняли систему демократических сдержек и противовесов.

Пиратские сдержки и противовесы

Осознавая угрозу хищничества капитана, пираты «настаивали на ограничении власти капитана злоупотреблять и обманывать их» (Rogozinski 2000: 174). Для этого они установили на своих судах демократическую систему разделения власти, или пиратские сдержки и противовесы. Как показал на своём судебном процессе пират Уолтер Кеннеди (Hayward 1735: т. 1, 42):

Большинство из них, ранее пострадав от дурного обращения со стороны офицеров, теперь тщательно позаботились о предотвращении подобного зла, когда выбор находился в их собственных руках… для надлежащего исполнения этого они учредили других офицеров помимо капитана; столь усердно стремились они избежать сосредоточения слишком большой власти в руках одного человека.

Главным «другим офицером», которого пираты «учредили» для этой цели, был квартирмейстер. Функционирование этой должности было довольно простым. Капитаны сохраняли абсолютную власть во время боя, что позволяло пиратам пользоваться преимуществами автократического управления, необходимого для успеха в конфликте. Однако власть распределять провизию, отбирать и распределять добычу (на пиратских судах редко хватало места, чтобы взять всё захваченное), разрешать конфликты между членами экипажа и осуществлять дисциплину пираты передали квартирмейстеру, которого избирали демократическим путём (Johnson 1726–1728: 213):

для наказания мелких проступков… среди пиратов существует главный офицер, называемый квартирмейстером, избираемый самими людьми, который присваивает себе всю власть в этом отношении (за исключением времени боя). Если кто-либо не подчиняется его приказам, ссорится и мятежничает с другими, плохо обращается с пленниками, грабит сверх дозволенного им, и в особенности если проявляет небрежность в отношении оружия, которое он проверяет по своему усмотрению, он наказывает по собственной воле, словом, этот офицер является доверенным лицом всего экипажа, первым поднимается на борт любой захваченной добычи, отделяя для нужд команды то, что сочтёт нужным, и возвращая владельцам то, что считает подходящим, за исключением золота и серебра, которые они постановили не возвращать.

Уильям Снелгрейв (1734: 199–200), наблюдавший систему пиратских сдержек и противовесов собственными глазами, схожим образом характеризовал отношения между капитаном и квартирмейстером: «Капитан пиратского судна главным образом избирается для того, чтобы сражаться с судами, которые они могут встретить. Помимо него они избирают ещё одного главного офицера, которого называют квартирмейстером, который осуществляет общий надзор за всеми делами и нередко ограничивает приказы капитана». Такое разделение власти лишало капитанов контроля над теми сферами, которые они традиционно использовали для эксплуатации членов экипажа, одновременно оставляя им достаточные полномочия для руководства грабительскими экспедициями.

Институциональное разделение властей на борту пиратских судов предшествовало его принятию правительствами XVII и XVIII веков. Франция — и Соединённые Штаты, если уж на то пошло — не имели такого разделения до 1789 года. В Испании первые признаки разделения властей появились лишь в 1812 году. В отличие от этого пираты имели разделённое, демократическое управление на своих судах как минимум за столетие до этого. Можно утверждать, что пиратские сдержки и противовесы даже предшествовали аналогичным институтам в Англии. Англия перешла к разделению властей только после Славной революции 1688 года. Но буканьеры, использовавшие сходную, хотя и не столь всеобъемлющую систему демократически разделённой власти, как их преемники — «чистые» пираты, имели по крайней мере частичные демократические сдержки и противовесы уже в начале 1680-х годов (Rogozinski 2000).

Пиратские сдержки и противовесы оказались весьма успешными. По словам Джонсона (1726–1728: 423), благодаря учреждению должности квартирмейстера на пиратских судах «капитан не может предпринять ничего, что не одобрит квартирмейстер. Можно сказать, что квартирмейстер — это скромное подражание римскому народному трибуну; он говорит от имени экипажа и заботится о его интересах». Как отмечалось ранее, единственным исключением были «погоня или бой», когда экипажи желали автократической власти и потому «по своим собственным законам» «власть капитана не подлежала ограничению» (Johnson 1726–1728: 139, 214).²⁵

Как уже упоминалось, помимо разделения властей пираты ввели дополнительный механизм ограничения капитанской власти. Они сделали эту должность выборной: «звание капитана получалось по голосованию большинства» (Johnson 1726–1728: 214). Сочетание разделения властей и демократических выборов капитана обеспечивало то, что пираты «позволяют ему быть капитаном лишь при условии, что сами могут быть капитанами над ним» (Johnson 1726–1728: 213).

Команды могли сместить капитана по любому числу причин. Хищничество было одной из них, но также трусость или любое иное поведение, которое экипаж считал противоречащим своим интересам. Таким образом пираты могли быть уверены, что капитанство «достаётся тому, кто превосходит других в знании и смелости, пуленепробиваемому, как они выражаются» (Johnson 1726–1728: 214).

Исторические источники содержат множество примеров того, как пиратские команды смещали нежелательных капитанов большинством голосов или иным образом лишали их власти по общему согласию. Пиратская команда капитана Чарльза Вейна, например, сместила его за трусость: «поведение капитана было вынесено на голосование, и было принято решение против его чести и достоинства… лишившее его командования» (Johnson 1726–1728: 139). Аналогично команда капитана Кристофера Муди осталась недовольна его поведением и «в конце концов вынудила его вместе с двенадцатью другими», поддерживавшими его, «сесть в открытую лодку… и… о них больше никогда не слышали» (Snelgrave 1734: 198).²⁶

Команды иногда избирали квартирмейстерами людей, проявивших особую храбрость или проницательность в принятии решений, чтобы заменить менее способных или менее достойных капитанов. Например, когда одна пиратская команда «приступила к голосованию за нового капитана… был избран квартирмейстер, который так хорошо проявил себя в последнем деле» (Johnson 1726–1728: 479). Это способствовало созданию конкуренции между пиратскими офицерами, что сдерживало их злоупотребления и побуждало служить интересам экипажа.²⁷

Пираты серьёзно относились к ограничениям, которые накладывали на власть капитанов посредством системы сдержек и противовесов. Об этом свидетельствует речь одного из пиратов на корабле капитана Бартоломью Робертса. Как он сказал своей команде: «если капитан когда-либо осмелится выйти за пределы предписанного, то долой его! это станет предостережением после его смерти для его преемников о том, к каким роковым последствиям может привести любое присвоение власти» (Johnson 1726–1728: 194–195). Этот пират несколько преувеличивал — но лишь немного. Команды быстро и без колебаний смещали старых капитанов и избирали новых, если первые превышали те ограниченные полномочия, которые им предоставлялись.

Серьёзность, с которой пираты стремились ограничить власть капитанов, проявлялась и в других аспектах. Например, в отличие от торговых судов, на пиратских кораблях капитаны не могли обеспечить себе особые привилегии за счёт команды. Их жильё, провизия и даже доля добычи были почти такими же, как у обычных членов экипажа. Как описывал Джонсон (1726–1728: 213–214), на пиратских судах «каждый человек, по своему желанию… может войти в каюту [капитана], ругаться на него, взять часть его пищи и питья, если ему это нравится, без того чтобы капитан осмелился возражать или выражать недовольство». В других случаях «самому капитану не позволялось иметь кровать», и он должен был спать вместе с остальной командой в куда менее комфортных условиях, чем обычно подобало капитану (Snelgrave 1734: 217). Или, как изумлялся один попутчик пиратов, «даже их капитану или любому другому офицеру не позволено больше, чем любому другому человеку; более того, капитан не может даже держать свою собственную каюту только для себя» (Downing 1737: 99).²⁸

Один пленный пиратов описывает случай, когда капитаны пиратской флотилии одолжили нарядную одежду из добычи, захваченной при взятии недавнего приза. Они надеялись, что украденные украшения привлекут женщин на ближайшем берегу. Хотя капитаны намеревались лишь временно воспользоваться одеждой, команды пришли в ярость, сочтя, что их капитаны нарушают границы строго ограниченной власти. Как описал наблюдатель, «поскольку пиратские капитаны взяли эту одежду без разрешения квартирмейстера, это вызвало большое негодование всей команды; которая утверждала: “Если мы допустим подобное, капитаны в будущем присвоят себе власть брать всё, что им понравится, для себя”» (Snelgrave 1734: 257).²⁹

Об эффективности пиратских сдержек и противовесов можно судить и по замечаниям современника, указывающим на редкость капитанского произвола среди пиратов. Озадаченный необычным случаем капитана-пирата, злоупотреблявшего властью, он писал: «Капитан очень суров со своими людьми по причине своей должности и ведёт себя совсем иначе, чем обычно ведут себя другие пираты… часто хватается за пистолеты и угрожает любому, кто осмелится возразить ему, вышибить мозги» (Rogozinski 2000: 139; см. также Deposition of Benjamin Franks October 20, 1697, Public Record Office, Colonial Office Papers, 323: 2, no. 124).³⁰

Это помогает объяснить, почему, вопреки ожиданиям, «люди [захваченные пиратами] обычно были рады возможности присоединиться к ним» (Snelgrave 1734: 203). Действительно, пираты часто «укрепляли себя множеством новых рук, большинство из которых вступали добровольно» (Johnson 1726–1728: 170; см. также 228; Deposition of Jeremiah Tay July 6, 1694, Suffolk Court Files, no. 3033, paper 6; Colonial Office Papers May 31, 1718, f. 18).³¹

Пиратские конституции

Система сдержек и противовесов у пиратов предотвращала произвол капитанов по отношению к командам. Но оставалась существенная проблема. Передав многие полномочия, которыми обычно обладали капитаны, квартирмейстерам, что могло помешать квартирмейстерам злоупотреблять своей властью ради собственной выгоды за счёт экипажа?

Как уже обсуждалось ранее, квартирмейстеры выполняли множество функций на пиратских судах. Они отвечали за распределение добычи и провизии, разрешение конфликтов и наказание членов экипажа. Это предоставляло им широкие возможности для злоупотреблений. Я уже упоминал один механизм сдерживания квартирмейстерского произвола, который также ограничивал и капитанов: демократические выборы. Подобно капитанам, квартирмейстеры избирались командой и могли быть смещены, если превышали свои полномочия.

Но что именно это включало? Были ли, например, квартирмейстеры свободны делить добычу и провизию по своему усмотрению? Могли ли они наказывать членов экипажа по собственной воле? И, кроме того, по каким «законам» они должны были разрешать споры между находящимися на борту?

В конце концов, пираты опасались не только капитанского произвола. Они выступали против любой ситуации, которая могла поставить под угрозу их способность сотрудничать в организованном бандитизме, включая и институт квартирмейстера. Чтобы решить эту проблему, пиратские команды составляли письменные конституции, в которых определялись их законы, наказания за их нарушение и более конкретно ограничивались действия, которые квартирмейстеры могли предпринимать при исполнении своих обязанностей.

Пиратские конституции берут начало в «статьях соглашения», применявшихся на судах буканьеров в XVII веке. Буканьеры называли свои статьи chasse-partie. Эти статьи определяли распределение добычи между офицерами и командой, а также другие условия организации буканьеров. Все морские разбойники следовали основному правилу: «нет добычи — нет платы». Если грабительская экспедиция оказывалась неудачной, никто не получал вознаграждения.

Эксквемелин (1678: 71–72) подробно описывает chasse-partie, по которой действовала экспедиция его команды:

Буканьеры общим голосованием решают, где им крейсировать. Они также составляют соглашение или chasse partie, в котором указывается, что капитан получит для себя и для своего судна. Обычно они договариваются о следующих условиях. Если они захватывают приз, прежде всего из общей суммы вычитаются определённые выплаты. Охотник обычно получал 200 песо. Плотник за работу по ремонту и оснащению судна получал 100 или 150 песо. Хирург получал 200 или 250 за свои медицинские припасы в зависимости от размера судна.

Затем следовали согласованные компенсации раненым, потерявшим конечность или получившим увечья. Им выплачивалось следующее: за потерю правой руки — 600 песо по восемь реалов или шесть рабов; за левую руку — 500 песо или пять рабов. Потеря правой ноги также давала 500 песо или пять рабов; левой — 400 или четырёх рабов; за потерю глаза — 100 песо или одного раба, и такая же компенсация полагалась за потерю пальца. Если человек утрачивал возможность пользоваться рукой, он получал столько же, сколько при её отсечении, а за тяжёлое внутреннее ранение, требующее установки трубки в тело, выплачивалось 500 песо или пять рабов.

После вычета этих сумм из общей добычи оставшаяся часть делилась на столько долей, сколько людей было на судне. Капитан получал четыре или пять долей на содержание судна и, возможно, больше, а также две доли лично для себя. Остальные делили поровну, а мальчики получали половину доли взрослого.

Когда судно захвачено, никому не позволяется грабить и удерживать добычу для себя. Всё взятое — деньги, драгоценности, камни и товары — должно делиться между всеми, так чтобы никто не получил ни на пенни больше своей справедливой доли. Чтобы предотвратить обман, перед распределением добычи каждый должен поклясться на Библии, что не удержал для себя даже на шесть пенсов — ни шёлка, ни льна, ни шерсти, ни золота, ни серебра, ни драгоценностей, ни одежды, ни припасов — из всего захваченного. И если будет обнаружено, что кто-либо дал ложную клятву, он изгоняется из числа морских разбойников и никогда более не допускается в их компанию.

Со временем буканьеры институционализировали свои статьи соглашения и социальную организацию. Результатом стала система обычного права, известная как Обычай побережья, или Ямайская дисциплина.

Пираты XVIII века развили эту институциональную основу, создавая собственные конституции. Они создавали их «для лучшего сохранения своего общества и осуществления справедливости друг к другу» (Johnson 1726–1728: 210). Основные элементы пиратских конституций были очень похожи у различных команд (Rediker 2006: 261). Описывая статьи на корабле капитана Робертса, Джонсон (1726–1728: 213) упоминает «законы этой компании… основные обычаи и управление этой разбойничьей республикой; которые почти одинаковы у всех пиратов».

Частые контакты между командами способствовали обмену информацией, что облегчало конституционное сходство.³² Более 70 процентов англо-американских пиратов, действовавших между 1716 и 1726 годами, например, можно свести к одному из трёх пиратских капитанов: Бенджамину Хорниголду, Джорджу Лоутеру или Эдварду Лоу (Rediker 2006: 267). Таким образом, значительная часть всех пиратов этого периода была так или иначе связана между собой — через службу на одном судне, совместные плавания с другими кораблями и т.п.

Статьи соглашения требовали единогласного одобрения. Поэтому пираты демократически формировали их до начала грабительских экспедиций. «Все [пираты] клялись им», иногда на Библии или, как в случае одной команды, «на топоре за неимением Библии» (Johnson 1726–1728: 342). То же самое относилось и к новичкам, присоединявшимся к уже действующим пиратским компаниям. Как заметил один наблюдатель, «всякий, кто добровольно вступает на борт этих кораблей, обязан подписать все их статьи соглашения» (Downing 1737: 107). Статьи команды пиратского капитана Хауэлла Дэвиса, например, «были подписаны и подтверждены клятвой им самим и остальными». В команде капитана Уорли также «все подписали статьи» (Johnson 1726–1728: 167–168, 298). Пираты понимали, что «в интересах каждого соблюдать их, если они намерены поддерживать столь отвратительное объединение» (Johnson 1726–1728: 210). Поскольку пираты единогласно соглашались со своими статьями до выхода в море, установленные ими правила в значительной степени обеспечивали сами себя после вступления в силу.

Команда разрабатывала свои статьи одновременно с избранием капитана, квартирмейстера и иногда других младших офицеров. Пираты стремились согласовать статьи заранее, «чтобы предотвратить споры и пререкания впоследствии» (Johnson 1726–1728: 342). Если пират не соглашался с их условиями, он мог искать более приемлемые где-либо ещё.³³ Когда несколько пиратских кораблей объединялись для экспедиции, они создавали аналогичные статьи, устанавливающие условия их партнёрства. Встретившись у Большого Каймана, например, команды капитанов Джорджа Лоутера и Эдварда Лоу заключили такое соглашение. Лоутер «предложил себя союзником; Лоу принял условия, и договор был немедленно подписан без полномочных представителей и иных формальностей» (Johnson 1726–1728: 319). Аналогично, команды, возражавшие против предлагаемых статей или других элементов предполагаемой многокорабельной экспедиции, могли мирно разойтись. В одном таком случае, например, «дух раздора» возник между тремя командами, плывшими совместно, «вследствие чего… они немедленно расстались, каждая направившись своим курсом» (Johnson 1726–1728: 175).

Записи Чарльза Джонсона содержат несколько примеров пиратских конституций, посредством которых, как заметил один суд, эти негодяи были «злонамеренно объединены и связаны статьями» (Johnson 1726–1728: 253). Рассмотрим, например, статьи на корабле капитана Робертса (Johnson 1726–1728: 211–212):

1. Каждый человек имеет голос в важных делах; имеет равное право на свежие припасы или крепкие напитки, захваченные в любое время, и может пользоваться ими по своему усмотрению, если только нехватка не делает необходимым, ради общего блага, проголосовать за сокращение.

2. Каждый должен по очереди, согласно списку, быть вызван на борт призов, поскольку (помимо своей доли) в таких случаях им позволялось взять смену одежды. Но если кто обманывал компанию на сумму в доллар в серебре, драгоценностях или деньгах, наказанием было высадить его на необитаемом берегу. Если же кража была лишь между собой, виновному разрезали уши и нос и высаживали на берег не в безлюдном месте, а там, где он наверняка столкнётся с трудностями.

3. Никто не должен играть в карты или кости на деньги.

4. Огни и свечи должны быть погашены в восемь часов вечера. Если кто из команды после этого желает продолжать пить, он должен делать это на открытой палубе.

5. Держать ружья, пистолеты и сабли чистыми и готовыми к службе.

6. Ни мальчикам, ни женщинам не позволяется находиться среди них. Если кто будет уличён в соблазнении женщины и приведёт её на море, переодев в мужскую одежду, он подлежит смерти.

7. Дезертирство с корабля или со своего поста в бою наказывается смертью или высадкой на берег.

8. Не бить друг друга на борту; все ссоры должны решаться на берегу, с помощью шпаги и пистолета.

9. Никто не должен говорить о прекращении их образа жизни, пока каждый не получит долю в 1000 фунтов. Если ради этого кто потеряет конечность или станет калекой на их службе, он получит 800 долларов из общего фонда, а за менее тяжёлые ранения — соответственно.

10. Капитан и квартирмейстер получают по две доли приза; штурман, боцман и канонир — по полторы доли; прочие офицеры — по одной и четверти [все остальные — по одной доле].

11. Музыканты отдыхают в день воскресный, но остальные шесть дней и ночей — без отдыха, если только не по особой милости.

Из этой конституции выделяется несколько важных особенностей. Во-первых, она устанавливала демократическую форму управления и чётко определяла условия пиратского вознаграждения. Это должно было прояснить статус имущественных прав на борту пиратских судов и предотвратить злоупотребления со стороны офицеров, таких как капитан или квартирмейстер, по отношению к команде. В частности, явное закрепление условий распределения ограничивало полномочия квартирмейстера при делении добычи.

Когда добыча была неделимой или возникал вопрос о её ценности и, соответственно, о количестве долей, пираты продавали или выставляли такие предметы на аукцион и затем делили полученные делимые средства (Rogozinski 2000: 169; Snelgrave 1734). Эта практика предотвращала конфликты между членами экипажа. Что ещё важнее, она ограничивала усмотрение квартирмейстера, который иначе мог бы обойти условия распределения, если добыча была неделимой или её стоимость была неясной.

Во-вторых, пиратские конституции запрещали деятельность, создававшую значительные отрицательные внешние эффекты и угрожавшую успеху преступной организации на борту. Так, статьи требовали держать оружие в исправности; на корабле Робертса ограничивалось ночное пьянство, чтобы дать непьющим пиратам возможность выспаться и «сдерживать их разврат» (Johnson 1726–1728: 211); запрещались драки на борту, которые могли подорвать способность всей команды функционировать; запрещались и такие занятия, как азартные игры, способные привести к ссорам. По тем же основаниям статьи часто запрещали присутствие женщин (и мальчиков), поскольку считалось, что они вызывают конфликты или напряжённость среди команды. «Это, как хорошее политическое правило для предотвращения беспорядков между ними, строго соблюдается» (Snelgrave 1734: 256–257; см. также Johnson 1726–1728: 212).

Подобным образом некоторые пиратские суда запрещали такие действия, как стрельба из оружия или курение в помещениях корабля, где хранились легковоспламеняющиеся материалы, например порох. Согласно конституции, действовавшей на корабле Джона Филлипса «Revenge», например: «Тот, кто щёлкнет своим оружием или будет курить табак в трюме без колпачка на трубке, либо понесёт зажжённую свечу без фонаря, понесёт то же наказание, что и в предыдущей статье» (Johnson 1726–1728: 342–343).

В-третьих, пиратские конституции содержали статьи, создававшие стимулы для продуктивности членов экипажа и предотвращавшие уклонение от обязанностей. Одним из проявлений этого было учреждение своего рода социального страхования для пиратов, получивших ранения в бою. Как и в ранее приведённых примерах у Эксквемелина и Робертса, статьи подробно устанавливали, сколько стоит потерянная рука, потерянная нога и т.д. Они даже определяли различные размеры компенсации в зависимости от того, была ли утрачена правая или левая конечность, в соответствии с тем значением, которое пираты придавали этим частям тела.

Другим проявлением этих стимулирующих положений были премии для членов экипажа, проявивших особую храбрость в бою, первыми заметивших потенциальную добычу и т.п. Поскольку пиратские команды были многочисленными, квартирмейстеры не могли легко контролировать усилия каждого отдельного пирата. Именно поэтому пираты использовали распределение прибыли вместо фиксированной заработной платы.

Проблема системы долей состоит в том, что она может создавать стимулы к безбилетничеству. Кроме того, лень одного члена команды напрямую снижает доход остальных. Чтобы справиться с этим, пираты, как и каперы и китобои, также использовавшие систему долей, вводили премии. Согласно правилу на буканьерском судне Эксквемелина, например: «Те, кто проявлял храбрость и совершал какой-либо выдающийся подвиг, или захватывал судно, должны были быть вознаграждены из общей добычи» (Exquemelin 1678: 156). Или, как записал Джонсон (1726–1728: 191): «Следует отметить, что они [пираты] держат хороший дозор; ибо согласно их статьям тот, кто первым заметит парус, если он окажется призом, получает лучшую пару пистолетов на борту сверх своей доли».

Наконец, пиратские статьи устанавливали наказания за нарушение правил. Как уже обсуждалось, за менее серьёзные проступки команды обычно делегировали право наказания демократически избранному квартирмейстеру. Как описывал Джонсон (1726–1728: 213), квартирмейстер «выступает в роли своего рода гражданского магистрата на борту пиратского судна».³⁴ В случае более тяжёлых нарушений члены экипажа голосовали по поводу наказания. В обоих случаях пиратские команды, как правило, придерживались наказаний, указанных в их статьях. Указывая наказания в статьях, команды могли ограничить усмотрение квартирмейстера при применении дисциплины, сдерживая возможность злоупотреблений.

Наказания за нарушение статей варьировались от физических пыток, таких как «разрезание ушей и носа виновному», до высадки на необитаемый берег — практики, которую капитан Джонсон (1726–1728: 211) описывал как «варварский обычай высаживать преступника на каком-либо пустынном или необитаемом мысе или острове с ружьём, несколькими зарядами, бутылкой воды и бутылкой пороха, чтобы он либо выжил, либо умер от голода».³⁵ На корабле капитана Филлипса, например, нарушения статей карались «Законом Моисея (то есть 40 ударов без одного) по голой спине» (Johnson 1726–1728: 342–343).

В этом смысле «пираты проявляли большую жестокость в поддержании дисциплины среди себя, чем в обращении с пленниками» (Rankin 1969: 37). Пираты считали кражу на борту своих судов особенно тяжким преступлением. Их статьи отражали это и часто наказывали воровство пытками, высадкой на берег или смертью. Чтобы поддерживать честность, некоторые команды проводили случайные обыски, чтобы выявить тех, кто мог скрывать добычу (Exquemelin 1678: 205–206).³⁶ Чтобы гарантировать, что квартирмейстер не утаивает добычу от команды, некоторые пираты запрещали хранить ценную добычу под замком. Как описывал пиратский пленник Питер Хооф ситуацию на корабле капитана Сэма Беллами «Whydah», «деньги хранились в сундуках между палубами без всякой охраны, но никто не мог брать их без разрешения квартирмейстера» (Rediker 2004: 67; см. также Marx 1996a: 44).

Поскольку пиратские конституции, как правило, были краткими и простыми, они не могли охватить все возможные обстоятельства, которые могли возникнуть у команды. В этом смысле они всегда были неполными. Чтобы справиться с этим, когда возникал значительный вопрос, команда собиралась и действовала как своего рода судебный орган, интерпретируя или применяя статьи корабля к ситуациям, прямо не предусмотренным в них (Johnson 1726–1728: 213): «В случае, если возникало сомнение относительно толкования этих законов и оставался спор, нарушил ли обвиняемый их или нет, назначалось жюри для их разъяснения и вынесения вердикта по спорному делу». Благодаря этому процессу «судебного пересмотра» пиратские команды могли ещё более ограничить дискреционные полномочия квартирмейстера, сдерживая возможность злоупотреблений.

Исторические источники свидетельствуют об эффективности пиратских конституций в этом отношении, что подтверждается редкостью сообщений о злоупотреблениях со стороны квартирмейстеров. Не менее важно и то, что в тех редких случаях, когда злоупотребления всё же происходили, данные показывают, что команды успешно смещали таких квартирмейстеров с должности. Например, в 1691 году квартирмейстер Сэмюэл Бёрджесс обманул свою команду при разделе продовольствия. В ответ команда высадила его на необитаемый берег (Rogozinski 2000: 177).

Имеющиеся данные также указывают на то, что пиратские конституции успешно предотвращали внутренние конфликты и создавали порядок на борту пиратских судов. Пираты, по-видимому, строго соблюдали свои статьи. По словам одного историка, пираты были более организованными, мирными и упорядоченными между собой, чем многие колонии, торговые суда или корабли Королевского флота (Rogozinski 2000). Как выразился один изумлённый наблюдатель, «в море они исполняют свои обязанности с большим порядком, даже лучше, чем на кораблях Голландской Ост-Индской компании; пираты очень гордятся тем, что всё делают правильно» (Bucquoy 1744: 116).³⁷ Или, как описывал общество буканьеров редактор издания мемуаров Эксквемелина 1699 года (Exquemelin 1699: Предисловие анонимного редактора): «поразительно, что в столь беззаконном сообществе, каким эти буканьеры казались по отношению ко всем прочим, всё же поддерживалась такая экономия (если можно так выразиться) и соблюдался такой порядок между ними, что собственность каждого казалась защищённой так же надёжно, как если бы он был членом самого цивилизованного общества в мире».

Один комментатор XVIII века был ещё более впечатлён эффективностью пиратского самоуправления в этом отношении, но в своём изумлении не смог не принять их частную систему самоуправления за государство. Их конституции, утверждал он, «которые поддерживали мир между ними и под названием статей создали систему управления, которую я считаю (учитывая, кем она была создана) столь же превосходной с точки зрения политики, как всё в государстве Платона» (Weekly Journal, 23 мая 1724 г.). Хотя может показаться странным, что подобный порядок царил среди пиратов, эта странность исчезает, когда осознаёшь, что успех их организованного преступного предприятия зависел от этого.

И действительно, многие пираты добивались успеха. Хотя нет данных, позволяющих вычислить средний доход пирата, имеющиеся свидетельства показывают, что невероятно крупные призы не были чем-то неслыханным. Разумеется, эти данные следует трактовать с осторожностью. Эти захваты были зафиксированы именно из-за их поразительного масштаба. Несомненно, чаще встречались более скромные призы. Тем не менее имеющиеся примеры достаточно наглядно указывают на значительный успех пиратского грабежа в ряде случаев и на возможности, которые пиратство предоставляло морякам для невероятного обогащения.

«В то время как англо-американские моряки на торговом рейсе на Мадагаскар получали менее двенадцати фунтов стерлингов в год… пираты открытого моря могли получать в сто или даже в тысячу раз больше» (Marx 1996c: 141). Например, в 1695 году пиратская флотилия Генри Эвери захватила приз с более чем 600 000 фунтов стерлингов в драгоценных металлах и драгоценностях. В результате раздела добычи каждый член его команды получил по 1000 фунтов стерлингов — сумму, равную доходу от сорокалетней службы квалифицированного торгового моряка того времени (Konstam 2007: 98). В начале XVIII века команда капитана Джона Боуэна захватила приз, «который дал им по 500 фунтов на человека». Несколько лет спустя команда капитана Томаса Уайта ушла на Мадагаскар после грабительского похода, и каждый пират заработал по 1200 фунтов стерлингов (Johnson 1726–1728: 480, 485). В 1720 году команда капитана Кристофера Кондента захватила приз, принёсший каждому пирату по 3000 фунтов стерлингов. Аналогично в 1721 году пиратский союз капитанов Джона Тейлора и Оливера Ла Буша заработал поразительные 4000 фунтов стерлингов на каждого члена экипажа в результате одной атаки (Marx 1996c: 161, 163). Даже небольшая команда пиратов под командованием Джона Эванса в 1722 году захватила добычу, достаточную, чтобы разделить «девять тысяч фунтов между тридцатью людьми» — то есть по 300 фунтов на пирата — менее чем за шесть месяцев «по счёту» (Johnson 1726–1728: 340). Чтобы оценить эти доходы, сравним их со средним заработком квалифицированного торгового моряка за тот же период. Между 1689 и 1740 годами он составлял от 25 до 55 шиллингов в месяц — скромные 15–33 фунта стерлингов в год (Davis 1962: 136–137).

Без данных о большем числе пиратских захватов невозможно сказать, зарабатывал ли средний пират XVII–XVIII веков стабильно больше, чем средний торговый моряк того времени. Однако это вполне возможно. Как показал один пират на своём судебном процессе: «для нас [пиратов], находясь в море, обычное дело приобретать огромные количества как металла, что стоит передо мной [серебра, имея в виду серебряное весло Адмиралтейского суда], так и золота» (Hayward 1735: т. 1, 45).

Замечание этого пирата может отражать его стремление произвести впечатление на суд больше, чем реальную прибыльность пиратства. Тем не менее имеющиеся данные о пиратской добыче ясно указывают на колоссальный потенциальный выигрыш пиратской службы. В отличие от работы торговым моряком, которая гарантировала низкий, пусть и более регулярный доход, одна успешная пиратская экспедиция могла сделать моряка достаточно богатым, чтобы уйти в отставку. Это, без сомнения, во многом объясняет, почему, как заметил один колониальный губернатор XVIII века, «многие готовы присоединиться к ним [пиратам], будучи захваченными» (Colonial Office Papers May 31, 1718: f. 18).³⁸

Финансовые выгоды от успешного самоуправления побуждали пиратов добиваться именно этого, несмотря на трудность задачи в сообществе, состоявшем исключительно из «плохих яблок». Замечание одного проницательного наблюдателя XVIII века указывает именно на это. Как он выразился: «сколь бы великими разбойниками они ни были по отношению ко всем прочим, [пираты] совершенно справедливы между собой; без этого они не могли бы существовать как строение без фундамента» (Slush 1709: viii).³⁹

«[К]ороли не были нужны, чтобы изобрести пиратскую систему управления» (Rogozinski 2000: 184). И, как показывает следующее эссе, они не нужны и для создания систем самоуправления в других сообществах вне закона. Капитан Чарльз Джонсон (1726–1728: 114) называл преступную организацию пиратов «этим отвратительным обществом». Как бы ни было оно отвратительно, благодаря системе самоуправления это всё еще было обществом.

Эта глава основана на материалах и использует материалы из работы Leeson, Peter T. 2007. «An-arrgh-chy: The Law and Economics of Pirate Organization.» Journal of Political Economy 115(6): 1049–1094 [© 2007 The University of Chicago].

книга Anarchy Unbound на Amazon

Перевод: Наталия Афончина

Редактор: Владимир Золоторев