Главы из книги Anarchy Unbound

Сотрудничество в условиях анархии между людьми из разных социальных групп — это одно. Совсем другое дело, когда эти группы являются заклятыми врагами. Идея о том, что самоуправление может способствовать сотрудничеству между социально удалёнными противниками, кажется абсурдной.

И всё же это возможно — и так действительно происходило. По словам Джона Стюарта Милля (1848: 882), «опасность парализует лишь тогда, когда по своей природе и степени она такова, что никакая энергия, на которую вообще способно человечество, не предоставляет сколько-нибудь приемлемых средств самозащиты». Эта энергия, как вы увидите, весьма значительна.

В этом эссе рассматривается важный и продолжительный период межгрупповой анархии между английскими и шотландскими подданными на англо-шотландской границе в XVI веке.¹ Жители пограничных районов грабили, разоряли и совершали набеги друг на друга и это было их образом жизни, который они называли reiving. Чтобы упорядочить эту систему межгруппового разбоя и не допустить её скатывания в хаос, пограничные общины выработали систему самоуправляемого трансграничного уголовного права, известную как Leges Marchiarum. Эти «законы беззакония» регулировали все аспекты трансграничного взаимодействия и породили новые институты их обеспечения, включая «дни перемирия», залоги, «bawling» и «trod».

В отличие от предыдущего эссе, где центральной проблемой, с которой социально удалённые люди сталкивались в условиях анархии, было обеспечение обмена, в рассматриваемом здесь контексте — где такие люди являются ожесточёнными противниками — ключевая проблема смещается от поддержки межгрупповой торговли к регулированию межгруппового насилия. Поэтому вопросы, обсуждаемые в данном эссе, перекликаются и предваряют те, которые находятся в прямом фокусе эссе Части II этой книги.

Англо-шотландские пограничные земли XVI века не являются уникальным примером возникновения самоуправляемой системы правил, регулирующих насильственный конфликт между социально удалёнными враждебными группами. Так, например, позиционная война между немецкими и британскими солдатами во время Первой мировой войны также привела к формированию сходных частных правил, ограничивающих насилие. Взаимодействия между противостоящими солдатами породили нормы, определявшие допустимое время и места для снайперского огня. Неписаные, спонтанно возникшие правила создавали также неофициальные (и, с точки зрения их правительств, нежелательные) перемирия и позволяли противоборствующим солдатам получать провиант (см., например, Axelrod 1984; Ashworth 1980). Аналогично, во время войн между Великобританией, Францией и Испанией в XVIII и начале XIX веков частные военные суда действовали в рамках самоуправляемой системы правил, регулирующих насилие и захват призов на море. Эта система, которую я подробно рассматриваю в Части II, способствовала обмену пленными, выкупу захваченных судов вместо их конфискации и заключению соглашений о воздержании от разрушительных столкновений. Как и эти системы самоуправления, направленные на контроль межгруппового насилия между врагами, Leges Marchiarum не устраняли конфликт полностью. Однако они его регулировали, ограничивали и придавали социальный порядок среде, которая в противном случае была бы кровавой и хаотичной.

Моё изложение опирается на первоисточники, оставленные жителями пограничных районов и наблюдателями в период с 1249 по 1603 год. Наиболее важным из них является сам свод Leges Marchiarum — серия документов, относящихся к правилам пограничной жизни с середины XIII века до 1597 года. Уильям Николсон, лорд-епископ Карлайла, собрал и систематизировал эти документы примерно через столетие после англо-шотландской унии, положившей конец эпохе, которую описывает данное эссе. Я также использую серию рукописей XVI века, известных как The Border Papers. Эти материалы были собраны британской короной и содержат переписку между различными жителями пограничных районов и монархами Англии. Вместе с Leges Marchiarum эти документы образуют наиболее важные и подробные свидетельства из первых рук о жизни на англо-шотландской границе.²

Межгрупповая анархия

Англо-шотландские пограничные земли простирались на шотландской стороне от реки Кри до побережья Северного моря, а на английской стороне — от побережья Камберленда до побережья Нортумберленда. Эта территория была разделена на шесть «марок», по три с каждой стороны: Восточную, Среднюю и Западную английские и шотландские марки. Марки охватывали области, которые сегодня примерно соответствуют Южному нагорью и Низменной Шотландии на шотландской стороне и графствам Камбрия и Нортумберленд на английской стороне (Fraser 1995). Таким образом, англо-шотландские марки были домом для двух различных социальных групп — английских и шотландских жителей пограничья, разделённых культурными, географическими, политическими и национальными границами.

На протяжении значительной части 250-летнего периода между началом первой войны за независимость Шотландии в 1296 году и Норхемским договором 1551 года Англия и Шотландия находились в состоянии открытого конфликта друг с другом. Поскольку пограничные земли разделяли воюющие государства, их жители были втянуты в этот конфликт, сталкиваясь друг с другом в сражениях во время официальных англо-шотландских войн и нередко находясь в состоянии необъявленного противостояния даже тогда, когда формальной войны не было. В результате жители марок стали заклятыми врагами своих визави по другую сторону границы. Враждебность между жителями пограничья не ограничивалась исключительно национальным разделением. Жители, находившиеся по одну сторону англо-шотландской границы, также могли — и действительно — вступали в столкновения друг с другом. Однако с учётом продолжающегося состояния открытого конфликта между двумя странами, принадлежность к той или иной стороне границы была решающим и мощным фактором, формировавшим круг друзей и врагов жителей марок.

Во второй половине XVI века Англия и Шотландия официально не воевали. Тем не менее более чем 250 лет затяжных и кровавых столкновений между Англией и Шотландией, а следовательно и между английскими и шотландскими жителями пограничья, оставили этих жителей в состоянии глубокого недоверия и ожесточённой вражды по отношению к тем, кто жил по другую сторону границы. Несмотря на этот хрупкий мир, «традиция вражды» между английскими и шотландскими пограничниками сохранялась: члены каждой группы рассматривали представителей другой как законные цели, которых можно было убивать, похищать и грабить без угрызений совести.

Формально каждая марка управлялась «стражем», назначаемым соответствующим монархом. В свою очередь, стражи назначали различных помощников для управления своими территориями. В теории стражи обеспечивали действие внутренних законов своих государств в мирное время между двумя странами и собирали военные силы в своих округах во время вооружённых конфликтов. На практике, однако, ситуация была совсем иной.

«Отсутствие сильного, устойчивого правительства» было характерной чертой марок (Tough 1928: 28). Этому способствовало несколько причин. Некоторые стражи сами участвовали в тех самых насильственных действиях, которые должны были пресекать. В других случаях они оказывались слабее могущественных кланов, за которыми должны были надзирать. Частое безразличие Англии и Шотландии к контролю над своими пограничными территориями — из-за чего, как жаловался один из стражей, им приходилось управлять марками «за свой собственный счёт» — приводило к тому, что в ряде случаев стражи просто не пытались обеспечивать соблюдение внутренних законов. Кроме того, в некоторых марках временами вовсе не было стража (см., например, Fraser 1995: 34; The Border Papers 1583: т. 1, № 197; Tough 1928: 35; The Border Papers 1594: т. 1, № 948; см. также т. 1, №№ 916, 930; The Border Papers 1585: т. 1, № 341).³

Несмотря на слабость управления в марках, наиболее важный смысл, в котором пограничные земли были анархичны, заключался не во внутренних отношениях внутри каждой марки и даже не во взаимодействиях между марками, находившимися по одну сторону границы. Их анархичность прежде всего проявлялась в том, что каждое королевство, его стражи и прочие жители марок существовали в естественном состоянии по отношению к королевству, стражам и жителям марок по другую сторону границы. Вплоть до первого десятилетия XVII века Англия и Шотландия оставались суверенными королевствами. Внутренняя система права и порядка каждого государства распространялась лишь на марки, находившиеся на его территории.⁴ Как отмечает историк пограничья Синтия Невилл (1998: 192), например, «шотландские злоумышленники», «независимо от того, пересекали ли они границу большими организованными отрядами или поодиночке в качестве вольных грабителей, находились вне королевской присяги и, следовательно, вне досягаемости судей королевского общего права».

Никакого наднационального суверена, способного устранить межгрупповую анархию, не существовало. Не было государства, обладавшего властью устанавливать правила, обязательные для обеих групп пограничных жителей. Общих формальных законов и судов, а также правил урегулирования трансграничных взаимодействий — например, убийства, совершённого жителем одного королевства на территории другого, — не существовало.⁵ В результате возникла обширная «беззаконная» сфера взаимодействий между жителями марок по разные стороны англо-шотландской границы. Это создавало серьёзное препятствие для борьбы с межгрупповой преступностью на границе, поскольку ни Англия, ни Шотландия не обладали полномочиями для её пресечения.⁶ В этом смысле граница «образовывала почти беззаконное состояние внутри — или между — двумя странами» (Fraser 1995: 5).

Угроза хаоса: англо-шотландская система рейвинга

Жители пограничья были своеобразны во многих отношениях. Но, пожалуй, наиболее поразительной их особенностью было то, что многие из них воспринимали бандитизм как образ жизни.⁷ Эта особенность во многом была следствием почти непрерывного конфликта между их более широкими сообществами. Частые войны разоряли оба пограничных региона, и у их жителей было мало стимулов создавать продуктивные хозяйства, которые при следующем всплеске насилия между государствами неизбежно были бы уничтожены. В ответ на такую ситуацию многие жители пограничья обратились к бандитизму, направленному против своих врагов в соседнем королевстве.

Однако «пограничные грабители были не обычными грабителями» (Tough 1928: 48). В отличие от заурядных разбойников, для них «набеги, поджоги, похищения, убийства и вымогательство были важной частью социальной системы» (Fraser 1995: 3). Эти занятия образовывали систему, которую они называли reiving. Тех, кто в ней участвовал, называли border reivers. Это и есть те самые печально известные “стальные шапки” (steel bonnets), чьи деяния и образы увековечены в прозе сэра Вальтера Скотта (1802–1803, 1814–1817).

Рейверы занимались кражами и набегами профессионально. Рейвинг включал убийства, увечья, похищения с целью выкупа и другие типичные формы бандитизма. Более экзотические формы рейвинга включали «black meale» — средневековый эквивалент рэкета — и обычай, называвшийся «deadly feud». Black meale возник непосредственно из пограничной анархии. Наше слово «blackmail» происходит именно от этого пограничного института, хотя его значение со временем изменилось. В своём первоначальном виде этот институт обозначал соглашения между рейверами и другими жителями границы о защите собственности или, как выразился один из них, «договоры о личной безопасности» (Fraser 1995: 191).⁸

Deadly feud представлял собой обычай убийства членов клана своих противников, якобы в ответ на акт насилия, совершённый против инициатора вражды, что запускало следующий виток смертоносного обмена ударами — и так далее. Как описывал это один из наблюдателей пограничной жизни (Fraser 1995: 170; см. также The Border Papers 1583: т. 1, № 197):

Жители этой страны имели среди себя один варварский обычай: если какие-либо двое оказывались в ссоре, они не ждали закона, но храбро сходились в драке — один и его род против другого и его рода; они не подчинялись никакому правосудию, но в нечеловеческой и варварской манере сражались и убивали друг друга. Эти сражения они называют feides, или deadly feides, словом столь варварским, что я не могу передать его ни на каком другом языке.

Разумеется, жители границы занимались не только рейвингом. Кто-то должен был производить то, что другие крали. Поэтому, хотя многие регулярно участвовали в набегах, большинство было также земледельцами на неполной занятости, выращивая такие культуры, как овёс и рожь, а также разводя скот. «Кража, например, была признанным занятием, но профессиональный грабитель мог и действительно проводил своё свободное время… занимаясь тем или иным видом сельского хозяйства» (Tough 1928: 47).

Сезонные факторы во многом определяли характер этой деятельности. Основной сезон рейвинга приходился на период с осени до весны и особенно концентрировался между Михайловым днём (29 сентября) и Мартиновым днём (11 ноября). Большинство набегов совершалось осенью, поскольку в это время ночи были относительно длинными, а скот — основная цель насильственного грабежа — был и доступен, и достаточно силён, чтобы его можно было перегнать из хозяйства жертвы к дому вора. Зимой крупный и мелкий рогатый скот был слаб. Летом же жители границы перегоняли его на высокогорные пастбища, где доступ к нему был сравнительно затруднён (Fraser 1995: 93). В силу этих практических ограничений, по крайней мере сезон, в который с наибольшей вероятностью можно было ожидать грабежа, был предсказуем, даже если конкретный месяц, неделя или день — нет.

Сосредоточенность рейвинга на скоте как влияла на эти обстоятельства, так и сама формировалась под их воздействием. Кража скота требовала наличия достаточно здоровых животных, пригодных для угона, а это, в свою очередь, предполагало сельскохозяйственное производство, способное обеспечить их выращивание. Этот факт имел предсказуемые последствия для структуры хозяйственной деятельности. Зачастую рейверам не имело смысла направлять свои усилия на сельскохозяйственные продукты. Это лишь подрывало бы их способность воровать скот позднее в том же году.

Кроме того, поскольку сезон рейвинга не прерывал сельскохозяйственное производство, это имело благоприятный эффект: жители пограничья могли выращивать достаточно зерна как для прокорма скота, так и для собственного пропитания, что позволяло поддерживать низкий уровень производства и потребления, несмотря на сезонные набеги. С другой стороны, пограничные земли были далеко не плодородными территориями, идеально подходящими для земледелия. Поэтому переход от скотоводства к преимущественно земледельческому производству был невозможен. Бедность почв, в свою очередь, частично предопределяла ориентацию хозяйственной деятельности на скотоводство, что помогало сосредоточить рейвинг именно на краже крупного рогатого скота.

«Беззаконный и непокорный нрав большинства жителей» пограничья представлял серьёзную угрозу общественному порядку (Nicolson 1747: 104). Как описывал эту проблему английский страж Роберт Кэри, «нам приходится иметь дело с народом без законов, тогда как мы связаны обязанностью соблюдать законы» (Tough 1928: 258). Раздражение Кэри отражало тщетность попыток навести порядок среди жителей границы с помощью «законов королевы, на которые они не смеют отвечать» (The Border Papers 1583: т. 1, № 197).⁹

Однако та беззаконность, о которой говорили эти наблюдатели, не означает, что у жителей пограничья вовсе не было законов. В отсутствие государства, способного создавать и обеспечивать соблюдение законов, регулирующих взаимодействия между членами враждебных социальных групп по обе стороны границы, взаимодействия жителей границы сами по себе породили свод правил, который регулировал рейвинг и создавал для этой цели самоуправляемую межгрупповую правовую систему. Эта система называлась Leges Marchiarum, или законы марок.¹⁰

Leges Marchiarum: законы беззакония

Обычаи и правила Leges Marchiarum органически возникли из трансграничных взаимодействий. «Это древние и достойные уважения обычаи, принятые и сохраняющие силу закона благодаря долгому употреблению и взаимному согласию стражей и подданных обоих королевств» (Balfour 1754).¹¹ Со временем английские и шотландские королевские уполномоченные кодифицировали «эти законы», которые «долгое время поддерживали порядок на наших… границах», оформив их в виде договоров между королевствами (Nicolson 1747: vi).

Поскольку не существовало наднационального правительства, это трансграничное сотрудничество формировалось без помощи какой-либо всеобъемлющей центральной власти, способной облегчить данный процесс. Лица, действовавшие от имени каждого королевства и зафиксировавшие Leges Marchiarum в письменном виде, а затем вносившие в них изменения, не располагали никаким формальным институтом, который мог бы устанавливать законы, регулирующие трансграничную преступность, или принуждать любую из сторон к исполнению согласованных норм. Таким образом, хотя кодифицированные Leges Marchiarum и были результатом сотрудничества между правительствами, как и все подобные соглашения, они не имели государства, которое бы их создавало или обеспечивало их исполнение.

Кодифицированное пограничное право не заменило обычное право, существовавшее ранее. Оно лишь закрепило эти обычаи в письменной форме, включая изменения, которые со временем в них возникали.¹² Мы знаем это потому, что письменные версии Leges Marchiarum прямо указывают на свою основу в древних обычаях жителей границ — «то тяжёлое ярмо, что столь долго лежало на шеях их предков» (Nicolson 1747: A). В имеющихся у нас письменных редакциях неоднократно упоминаются «древние законы и обычаи границ» (Nicolson 1747: 79–80).¹³

Первая письменная версия Leges Marchiarum была составлена в 1249 году и затем периодически изменялась, дополнялась и подтверждалась обеими сторонами вплоть до последней редакции 1597 года, которая регулировала межгрупповые преступления до Унии корон в 1603 году. Leges Marchiarum охватывали период более трёх столетий и за это время претерпели множество изменений. Моё изложение сосредоточено главным образом на законах марок в том виде, в каком они существовали во второй половине XVI века. Однако даже в этот сравнительно короткий период пограничное право претерпело существенные изменения, которые невозможно подробно изложить здесь. Поэтому далее я рассматриваю лишь отдельные «срезы» этого права в конкретные моменты времени, стремясь проанализировать некоторые из его ключевых, общих характеристик.

Leges Marchiarum регулировали все аспекты трансграничного взаимодействия, включая убийства, ранения и увечья; грабёж или кражу; «over swearing» — ложное заявление о ценности похищенного имущества или иное лжесвидетельство; самовольную месть нарушителю без одобрения; поджоги; земледелие, выпас скота, вырубку леса или охоту и рыболовство путём нарушения границ владений; въезд на территорию другого королевства без разрешения; приём и укрывательство объявленных вне закона лиц из другого королевства; захват «незаконных пленников»; воспрепятствование деятельности стража; bawling (публичное обвинение, фактически вызов, который может закончиться поединком, — прим.ред.) и reproaching (официальный публичный упрек в ненадлежащем поведении, — прим.ред.); а также нарушение гарантированной безопасности в дни перемирия.

С учётом системы рейвинга законы, касавшиеся физического насилия и краж, имели особое значение. Раннее пограничное право опиралось на форму вергильда, называвшуюся manbote, которая требовала от лица, признанного виновным в необоснованном трансграничном убийстве, либо выплатить денежную компенсацию семье жертвы, либо самому сдаться ей в плен (Neville 1998: 6). В последнем случае семья жертвы имела выбор: казнить нападавшего или, что было выгоднее, взять за него выкуп. Так, согласно Leges Marchiarum около 1398 года, если житель одного королевства совершал «slauchteris or mutilatioun» (убийство или нанесение увечий — прим.ред.) против жителя другого, его страж передавал его пострадавшей стороне (или её родне в случае убийства) по другую сторону границы, чтобы та могла «sla or raunsoum at thair lyking» (убить или потребовать выкуп по своему желанию, — прим.ред.)(Rymer 1739–1745: т. 3, ч. 4, 150).¹⁴

Manbote был варварским институтом. Но вместе с тем он был и эффективным. Издержки, которые закон возлагал на агрессоров, превращались в выгоды для их жертв. Это контрастирует с современными государственными уголовными наказаниями, такими как казнь или тюремное заключение, которые нередко налагают издержки на преступников, не принося жертвам соразмерных выгод (Friedman 1979).¹⁵ В середине XVI века пограничное право отошло от чистого manbote в сторону смертной казни. Примечательно, однако, что новое право сохранило многие элементы эффективности прежней системы, оставив компонент manbote. Так, закон 1556 года, помимо наказания убийц смертью, требовал также, чтобы «всё движимое имущество виновника или виновников любого убийства в будущем было изъято… в пользу жены и детей» жертвы, «а при отсутствии жены и детей — в пользу ближайших кровных родственников» (Armstrong 1883: 28).¹⁶

Пограничное право аналогичным образом рассматривало и другие формы незаконного трансграничного насилия, наказывая правонарушения так, чтобы издержки агрессоров превращались в выгоды жертв. Так, согласно Leges Marchiarum около 1553 года, если агрессор «mutylate and maymed» жителя пограничья в другом королевстве, его страж должен был передать его противоположному стражу для содержания в «строгом заключении» сроком на шесть месяцев. Помимо этого, любой житель пограничья, который «незаконно причинил телесный вред или ранил любого подданного другого королевства… должен был [выплатить]… ущерб, определённый и оценённый в двойном размере, как это принято в случаях кражи и разорения, причём передача должна была быть произведена стражу той марки, где проживает пострадавшая сторона, чтобы он удерживал виновного до тех пор, пока не будет произведено соответствующее возмещение» (Nicolson 1747: 80).

Сходные правила применялись и к кражам, хотя в более поздних версиях делался акцент на прямую денежную компенсацию, а не на выкуп агрессора (Bowes 1551: лл. 84, 84b):

Если кто-либо из подданных любого из королевств, силой или насилием, ограбит или разорит имущество или скот подданного противоположного королевства, либо ночью или днём похитит имущество такого подданного из указанного противоположного королевства, и если по жалобе это будет расследовано и признано истинным, то нарушитель или нарушители обязаны возместить пострадавшей стороне «dooble and sallfye» стоимость такого имущества или скота, которое было ограблено, разорено или похищено.¹⁷

Термин «dooble and sallfye» в этом фрагменте относится к пограничному обычаю компенсации. Он предполагал выплату суммы, вдвое превышающей ценность похищенного, плюс компенсацию за время и хлопоты жертвы в размере, равном ценности утраченного предмета, так что общая сумма возмещения составляла трёхкратную стоимость украденного имущества (Bowes 1551: лл. 84b, 85).¹⁸ Жители пограничья широко использовали эту формулу — также называемую «two double and sawfey» и «doble and salffie» — для определения штрафов и наказаний.

Правило double-and-sawfey затрагивает два важных опасения, которые часто высказываются в отношении самоуправляемых систем. Во-первых, что такие системы будут эволюционировать в сторону драконовских наказаний под давлением жертв, требующих возмездия. Во-вторых, что возникающее уголовное право, не имея формального механизма принуждения, окажется неисполняемым.

Вместо драконовских мер, как показывает обычай double-and-sawfey, пограничное право выработало более эффективную практику соразмерности наказаний. Если наказания чрезмерны и не зависят от тяжести совершённого преступления, подрывается предельное сдерживание. Напротив, соразмерность, закреплённая в Leges Marchiarum, сохраняет наказание, достаточно серьёзное, чтобы сдерживать преступность, и одновременно гарантирует, что санкции за менее тяжкие нарушения не будут столь высоки, чтобы стимулировать более тяжкие преступления.

Умеренность компенсационного правила double-and-sawfey также указывает на то, что трансграничные преступники нередко привлекались к ответственности по пограничному праву (как именно — я обсуждаю далее). Если бы, из-за неэффективности исполнения, преступников, подвергающихся наказанию было бы немного, то для того, чтобы ожидаемое наказание было достаточно сдерживающим, санкция должна была бы быть крайне высокой, чтобы компенсировать чрезвычайно низкую вероятность её применения. Следовательно, умеренность наказаний в пограничном праве позволяет заключить, что во многих — хотя, по причинам, которые я рассмотрю позже, не во всех — случаях это право действительно применялось.

Горячий трод, холодный трод, hue and cry

Пограничная система правосудия предусматривала механизмы возмещения ущерба за трансграничные кражи в соответствии с описанным выше правом. Однако, как это часто бывает при обращении к судебному разбирательству, колёса правосудия могли вращаться медленно. Во многих случаях кражи, если действия предпринимались незамедлительно, существовала возможность вернуть похищенное имущество и задержать преступников без промедления, просто пустившись в погоню за бандитами со своим собственным отрядом. Чтобы это не вырождалось в простые ответные набеги, которые лишь усиливали бы межгрупповой конфликт, было важно ввести определённые ограничения на подобную самопомощь.

Чтобы наделить самопомощь полномочиями, но предотвратить злоупотребление ею, Leges Marchiarum установили конкретные правила, определявшие, каким образом жертва рейвингового набега с одной стороны границы могла действовать против своих налётчиков на другой стороне. Основной институт для этой цели назывался «hot trod». В рамках этого института жертва грабежа могла преследовать своего вора на территории противоположного королевства, чтобы вернуть похищенное имущество, вплоть до применения смертельной силы. Если преследователь настигал вора «с поличным», он имел право казнить его на месте. В качестве альтернативы — и это было выгоднее — он мог потребовать выкуп у клана вора. Согласно Leges Marchiarum около 1549 года (Nicolson 1747: 63–64):

Если кто-либо из подданных… похитит какую-либо вещь или вещи либо совершит какое-либо посягательство на землях марок другого государя… и после совершения такой кражи, спасаясь бегством, возвратится в марки или земли, подданным которых он является, то тому, против кого было совершено или предпринято такое деяние, дозволяется свободно (в течение шести дней, считая с момента совершения или попытки совершения указанного правонарушения)… безопасно и беспрепятственно войти в марки или земли, куда скрылся злодей; при том условии, что, как только он вступит в указанные марки или земли с этой целью, он обратится к какому-либо честному человеку доброго имени и репутации, проживающему в марках, в которые он вошёл, и объявит ему причину своего вступления, а именно — преследование своего похищенного имущества.

В рамках горячего трода преследователи иногда прибегали к «hue and cry», подавая звуковые сигналы рогами, чтобы объявить о начале трода и привлечь других к себе на помощь. Пограничное право разрешало «пострадавшим сторонам следовать своим законным тродом с гончими и рогами, с hue and cry и всеми прочими установленными способами немедленного преследования для возвращения своего разорённого имущества» (Nicolson 1747: 89). Для облегчения процесса возвращения похищенного дополнения к закону запрещали вмешательство в чужой трод (Bowes 1551: лл. 86, 86b; см. также Lansdowne 1450–1500: № 262):

Если кто-либо воспрепятствует такому лицу в его указанном преследовании, он должен будет ответить перед ним по описи похищенного или отнятого имущества. И только за причинённые пострадавшей стороне неудобства в его троде (как это именуется в пограничных терминах) нарушитель будет приговорён возместить пострадавшей стороне стоимость его похищенного или разорённого имущества по правилу double-and-sawfey, как указано выше.¹⁹

Дополнительные поправки требовали, чтобы лица, осуществлявшие горячий трод, уведомляли первого человека или общину, с которыми они сталкивались по другую сторону границы, о том, что они находятся в троде, а также предусматривали наказания для тех, кто отказывался помогать преследователям в розыске похищенного имущества. Обязывая преследователей заявлять о цели и намерениях своего пребывания в соседнем королевстве, первая из этих поправок создавала для жителей марок способ отличить тех, кто добивается трансграничного правосудия в рамках Leges Marchiarum, от тех, кто инициирует межгрупповое преступление. Обязывая местных жителей помогать иностранным преследователям трода в борьбе с трансграничными преступниками, вторая поправка формировала межгрупповую взаимность и способствовала межгрупповому сотрудничеству в преследовании нарушителей международного права.

Помимо горячего трода Leges Marchiarum предусматривали и «cold trod» — любое подобное преследование, начатое по истечении шести дней. Холодный трод действовал схожим образом, но требовал одобрения стража. Применение смертельной силы для задержания или наказания вора в этом случае было куда более сомнительным и могло повлечь наказание для самого исполнителя. Чем дольше человек откладывал попытку вернуть своё похищенное имущество, тем больше возникало сомнений в том, что он действительно стремится вернуть украденное, а не предпринимает грабительский набег. Чтобы предотвратить это и тем самым минимизировать вероятность насильственного столкновения между противостоящими жителями границы, правила холодного трода накладывали на преследователей более жёсткие ограничения, чем правила горячего трода.

Правила Leges Marchiarum проводили различие между тродом, который мог включать оправданное убийство, и прямой местью. Эта грань часто была неясной, однако, по крайней мере в принципе, пограничное право допускало первое и запрещало второе. Аналогичным образом институт трода не давал преследователям права истреблять невиновных по другую сторону границы. Совершение любого из этих действий могло поставить под угрозу способность жителя границы продолжать поиски своего имущества или, что ещё хуже, привести к предъявлению обвинений против него на «дне перемирия».

Дни перемирия

День перемирия представлял собой изобретательный судебный институт, разработанный жителями границы для привлечения нарушителей пограничного права к ответу за свои проступки и для разрешения трансграничных конфликтов. Согласно обычаю, стражи с обеих сторон границы проводили заранее назначенные встречи «в установленный день и в нейтральном месте», чтобы урегулировать споры между своими жителями (The Border Papers 1585: т. 1, № 343).²⁰ Стражи объявляли о предстоящем дне перемирия в своих марках в рыночных городах по обе стороны границы.

Жители границы, имевшие претензии к жителям противоположного королевства, затем уведомляли предполагаемых нарушителей о своём намерении подать «жалобную роспись» на дне перемирия — процесс, называвшийся «arresting». В качестве альтернативы пострадавший житель границы мог уведомить своего стража, который затем направлял уведомление о намерении «арестовать» жителя другого королевства стражу этого жителя.

Обычаи дня перемирия подчёркивают хрупкий характер англо-шотландских отношений в позднесредневековый период, обусловленный тем фактом, что эти две группы были врагами, а также показывают, каким образом данные процедуры развивались для смягчения этого напряжения. Дни перемирия собирали сотни, а иногда и тысячи людей с обеих сторон границы (Tough 1928: 144). В качестве первого шага каждый страж приносил присягу вести дела дня перемирия честно и миролюбиво, обязуясь «speir, fyill, and deliver upone his honour, he shall searche, enquire, and redrese the samin at his uttirmost power» («…допрашивать, принимать к разбору и выносить решение по своей чести; он будет разыскивать, расследовать и исправлять (возмещать) в меру всех своих возможностей" — ред.) (Rymer 1739–1745: т. 6, ч. 4, 120; см. также Nicolson 1747: 88).²¹ После этого стражи формировали английские и шотландские жюри, называвшиеся «assizes» или «inquests», для рассмотрения жалоб, поданных их соотечественниками.²² Английский страж выбирал шесть шотландских присяжных, а шотландский страж — шесть английских.

Этот порядок формирования жюри был институциональным ответом на недоверие и враждебность, которые каждая сторона испытывала к другой, и одновременно механизмом, облегчавшим сотрудничество между членами враждебных групп при осуществлении трансграничного правосудия. Обычай, при котором каждая сторона назначала присяжных другой стороны, создавал условия для применения стратегии «ты — мне, я — тебе». Это давало мощные стимулы к «разумности» с обеих сторон, поскольку если одна сторона подбирала присяжных другой стороны несправедливо, та могла ответить тем же, уравновешивая жюри.

Обе стороны также соглашались с базовыми правилами отбора присяжных, призванными обеспечить справедливость процедуры и — как я обсуждаю далее — скоординировать исполнение пограничного права, которое наказывало нарушителей, уменьшая или полностью лишая их правового статуса и защиты закона. Так, «ни предатель, ни убийца, ни беглец, ни лицо с дурной репутацией, ни осуждённый по решению жюри, ни тот, кто предал одну или другую сторону» не допускались «к участию ни в одном assize, к занятию какой-либо должности или к даче свидетельских показаний; допускались лишь добрые и законопослушные люди, заслуживающие доверия и не вызывающие подозрений» (Lansdowne 1450–1500: № 263, л. 4b, № 9).²³

Как описывали процедуру дня перемирия Leges Marchiarum около 1553 года, любое лицо, имеющее жалобу против жителя другого королевства, должно было

подать “жалобную роспись” на лиц, причинивших ему вред, в дни перемирия; при этом предполагаемый нарушитель подлежал аресту для ответа по данной жалобе и принуждался отвечать на неё тем же образом, как это делается в отношении грабителей, воров и разорителей; далее должны были иметь место соответствующие доказательства и разбирательство с обеих сторон до тех пор, пока жалоба не будет либо оправдана, либо признана обоснованной, а размер ущерба определялся шестью джентльменами доброго имени из Шотландии, назначенными английским стражем, и шестью такими же джентльменами из Англии, назначенными шотландским стражем (Nicolson 1747: 80).

Все члены assize приносили присягу соблюдать пограничное право: «Yow shall cleare no bills worthie to be filed, yow shall fyle no bill worthie to be cleared, but shall doe that which appeareth with a truth for the maintenance of peace and suppressing of attempts. So helpe you Gode, &c.» («Вы не должны отклонять жалобы, достойные быть принятыми к разбору, и не должны принимать к разбору жалобы, достойные быть отклонёнными; но обязаны поступать согласно истине — ради сохранения мира и пресечения злых посягательств. Да поможет вам Бог, и проч.») (Bell 1605).²⁴ После этого стражи просматривали поданные жалобы и договаривались о том, сколько из них будет рассмотрено в этот день. Чтобы сохранить очищающий, «обнуляющий» характер процедуры дня перемирия и не нарушить тонкий баланс межгрупповых отношений, они стремились рассматривать равное количество жалоб с каждой стороны (Fraser 1995).²⁵

Английский assize рассматривал шотландские жалобы, а шотландский assize — английские. Это перекрёстное рассмотрение жалоб служило дополнительной проверкой честности и разумности обеих сторон, аналогичной обычаю перекрёстного назначения присяжных.²⁶ Если assize оправдывал человека, он считался «cleared». Если же признавал его виновным, жалоба объявлялась «fyled», а виновный — «foull». Арестованные лица, не явившиеся на день перемирия, объявлялись «fyled condytionally», что означало: «если он к следующему дню перемирия не будет готов законно ответить на указанную жалобу и не оправдает своё прежнее отсутствие, он будет признан виновным или foull по собственной вине» (Bowes 1551: л. 86).²⁷ После вынесения решений по жалобам стороны обменивались пленниками в тех случаях, когда пограничное право требовало передачи правонарушителей противоположному стражу; затем стражи назначали следующий день перемирия, приветствовали и обнимали друг друга, и участники расходились.

Обеспечение исполнения пограничного права

Очевидной потенциальной проблемой, преследовавшей трансграничное разрешение споров, был отказ подчиняться решениям дня перемирия или вообще участвовать в судебном процессе, установленном Leges Marchiarum.²⁸ Что гарантировало, что арестованное лицо явится на день перемирия для разбирательства? Если арестованный житель границы не являлся, он признавался условно виновным — считался виновным за неявку, если только не появлялся на следующем дне перемирия с законным оправданием своего отсутствия. Однако признание виновным по решению assize значило бы для жителя границы немного, если бы он мог бесконечно избегать правосудия, просто никогда не являясь на последующие дни перемирия. Кроме того, что делать, если признанный виновным житель границы отказывался выплачивать компенсацию, требуемую пограничным правом? Если решения дней перемирия нельзя было обеспечить, под угрозой оказывалась вся система трансграничного уголовного права, а вместе с ней — и успешное самоуправление.

Для обеспечения участия в днях перемирия и соблюдения их решений жители границы использовали несколько механизмов. Первым из них были залоги, которые пограничники называли «borowis», или поручительства. Так, если обвиняемая сторона не являлась на день перемирия, как обещала в ходе процедуры «ареста», её страж передавал другой стороне человеческого заложника до тех пор, пока обвиняемый не появлялся.²⁹

В принципе залогом мог выступать любой член социальной группы обвиняемого — его соотечественник. На практике же эту роль обычно выполняла более узкая подгруппа — члены его семьи или клана. Залоги использовались не только постфактум. Чтобы гарантировать явку арестованных лиц на предстоящие дни перемирия, стражи иногда требовали залоги заранее — членов семьи или клана обвиняемого, которых освобождали, когда сам обвиняемый являлся на день перемирия.

Ближайшие родственники или члены клана представляли собой наиболее сильный залог, поскольку неявка на день перемирия ставила под угрозу судьбу близких людей или членов ближайшей сети поддержки обвиняемого. Однако и залоги в лице соотечественников создавали стимулы для явки, поскольку пограничники жили среди членов своей группы, включая семьи заложников. Эти люди могли оказывать значительное давление на несговорчивых соплеменников, побуждая их являться на дни перемирия, на которые их вызывало пограничное право.

Жители границы также использовали залоги для получения компенсации от признанных виновными лиц, не имевших средств для возмещения ущерба жертвам. В таком случае сам виновный мог перейти под стражу потерпевшего или его стража на дне перемирия до тех пор, пока выплата не была произведена. Либо он мог уговорить члена своей семьи занять его место с той же целью.

Аналогичным образом залоги применялись и для обеспечения исполнения решений assize. Если признанное виновным лицо не удовлетворяло решение assize к следующему дню перемирия,

Стражи обеих марок (на следующем дне перемирия, следующем за признанием указанных жалоб обоснованными) должны передать иных лиц — с согласия противоположного стража, — которые возьмут на себя обязательство быть достаточным обеспечением по указанной жалобе. Переданное лицо должно оставаться у пострадавшей стороны до тех пор, пока она не будет полностью удовлетворена и не получит законного и полного возмещения в соответствии с правосудием и законами марок. (Nicolson 1747: 73)³⁰

Помимо членов семьи, клана или соотечественников, эту роль выполняли и профессиональные заложники (Fraser 1995). Профессиональные заложники были заложниками по найму. Разрешив рынок человеческих заложников в качестве обеспечений, пограничная система обеспечила относительно низкую стоимость применения этого механизма исполнения права. Поскольку признанные виновными жители границы, которые высоко ценили свою свободу, могли компенсировать своих жертв, покупая услуги других людей, ценивших свою свободу ниже и готовых исполнять функцию залога, жертвы (или их стражи) получали обеспечение с меньшими общественными издержками.

Залоги были полезны для обеспечения исполнения Leges Marchiarum. Они создавали мощные стимулы участвовать в днях перемирия и соблюдать их решения. Однако они не представляли собой безупречное средство. Например, если признанный виновным житель границы нанимал профессионального заложника, чтобы тот был передан потерпевшему вместо него, пока он накапливал средства для выплаты компенсации, что мешало ему остановиться на этом этапе? Зачем вообще выплачивать компенсацию? Потерпевший имел залог и мог получить за него выкуп или казнить его в случае неисполнения обязательств. Если профессиональный заложник не был членом его собственной группы, у признанного виновным жителя границы было мало стимулов выполнять своё обещание. И с другой стороны сделки — что заставляло получателей залога освобождать его после того, как правонарушитель полностью выплатил компенсацию?

Для решения этих проблем и общего укрепления соблюдения Leges Marchiarum жители границ применяли своеобразный обычай, называвшийся «bawling». Bawling является публичным порицанием лиц, отказывавшихся подчиняться. Сэр Роберт Боуз, страж Восточной и Средней английских марок, описывал эту практику следующим образом (1551: л. 83b):

Итак, если какой-либо англичанин или шотландец связан обязательством перед лицом из противоположного королевства — по поводу выкупа, передачи пленников или по иной справедливой причине, — по которой он связал себя своей честью и верностью, и если он не исполняет и не выполняет это обязательство надлежащим образом после того, как ему были сделаны разумные уведомления и предъявлены требования исполнить данный залог и обещание, то между королевствами существовал обычай, согласно которому пострадавшая сторона носила перчатку или изображение того человека [на острие своего меча], кто нарушил свою верность, и посредством звука рога или громкого возгласа доводила до сведения всего собрания, что этот человек является лживым и неверным в своих обещаниях, к его посрамлению. Это, по законам воинской чести, равносильно тому, чтобы назвать его лжецом и вызвать его на поединок по данному делу; и, в самом деле, так публично опозоренный человек может (если пожелает) защищать своё дело и свою верность в поединке один на один, от которого другая сторона не может честно отказаться.³¹

Таким образом жители границы публично обличали всякого человека, который «утратил доверие» на границе (Leslie 1888–1895: 101).³² Обычай публично ставить под сомнение чью-то честь и вызывать его на обязательный по традиции поединок служил важным механизмом обеспечения соблюдения обязательств среди жителей греницы. Чаще всего его применяли на днях перемирия, чтобы уличить тех, кто нарушил свои обещания по выплатам, залогам и тому подобному.³³

Опора bawling на поединки снижала вероятность масштабного межгруппового насилия между жителями пограничья — что было критически важно в условиях англо-шотландской вражды. Как отмечает Познер (1996: 1737), при отсутствии государства, обеспечивающего соблюдение социальных норм, поединки могут быть эффективным механизмом принуждения, поскольку они «не позволяют спорам перерастать в кровную месть, формализуя и канализируя способы принуждения». Англо-шотландские пограничные земли, где не существовало правительства, способного создавать и обеспечивать законы для межгрупповых взаимодействий, и где жили люди, склонные к вражде и распрям, были именно той средой, в которой поединки оказывались эффективными.³⁴

Начиная с 1553 года поправка к Leges Marchiarum требовала разрешения стражей для «bawling и reproving» на днях перемирия: «ни одно лицо ни с одной из указанных сторон не должно на каком-либо дне перемирия… носить, показывать или объявлять какой-либо знак или символ порицания или bawling в отношении подданного противоположного королевства, если только оно не получило на то разрешение стражей обоих королевств» (Nicolson 1747: 81). Эта поправка была направлена на то, чтобы чрезмерное рвение в bawling не приводило к беспорядкам на днях перемирия. «Порицание» без разрешения влекло за собой оправдание лица, обвиняемого в неисполнении обещания.³⁵

Несомненно, по крайней мере отчасти из-за угрозы bawling, несмотря на свою склонность к разорительным набегам, жители границ серьёзно относились к своим обещаниям. «Позором покрывался всякий житель границы, нарушивший своё слово, даже данное врагу» (Tough 1928: 36). Поэтому, хотя «они не считали зазорным воровать… они не выдали бы человека, доверившегося им, за всё золото Шотландии и Франции» (Sadler 1809).[^36] Об этом же свидетельствует наблюдение пограничного хрониста Джона Лесли, епископа Росса. «Однажды дав слово, даже врагу, — отмечал он, — они чрезвычайно строго его соблюдают, до такой степени, что не считают ничего более тяжким, чем нарушение верности». По словам одного английского стража Восточной, а затем и Средней марки, пограничные рейверы «скорее лишатся жизни и средств к существованию, чем отступят от своего слова и нарушат обычай Пограничья» (Fraser 1995: 45).

Leges Marchiarum регулировали и ограничивали трансграничное насилие, но не устраняли его полностью. Первым фактором, способствовавшим сохранению части насилия, было несовершенство принуждения. Применение Leges Marchiarum не могло быть полностью неэффективным, поскольку, как обсуждалось ранее, предусмотренные ими наказания не были чрезмерными. Но оно не могло быть и совершенным, иначе насилия вовсе не существовало бы — а оно существовало.

Принуждение было несовершенным по нескольким причинам. Во-первых, англо-шотландские марки страдали от коррупции. Например, если член влиятельного клана нарушал Leges Marchiarum, но этот клан был важен для его стража — скажем, потому что страж сам принадлежал к этому клану или клан поддерживал его иным образом, — страж мог всеми силами избегать привлечения нарушителя к ответственности на дне перемирия. Коррумпированный страж мог, например, поклясться в невиновности обвиняемого, официально извинить его отсутствие на дне перемирия или иным образом помочь ему уйти от ответственности за преступление. Во-вторых, сама процедура «ареста» была несовершенной, и у стражей не всегда хватало времени, энергии или ресурсов, необходимых для розыска обвиняемого или хотя бы одного из членов его клана, чтобы удерживать его в качестве залога.

Ещё одной причиной сохранения некоторого трансграничного насилия, несмотря на систему Leges Marchiarum, была трудность взыскания полной компенсации с нарушителей и, как следствие, полного и своевременного возмещения ущерба жертвам. Хотя в принципе дни перемирия проводились ежемесячно, на практике между ними иногда проходили длительные периоды. Чаще всего это происходило непосредственно перед началом официальной войны между Англией и Шотландией, во время самой войны или сразу после её окончания, когда сотрудничество между стражами сменялось враждебностью. Когда дни перемирия приостанавливались, трансграничные преступления не могли быть рассмотрены до их возобновления. В результате нарушители получали дополнительное время без наказания, а жертвы несли издержки более длительного ожидания справедливости.

Дополнительным фактором, способствовавшим задержке компенсации, была неспособность собрать необходимую сумму. Человеческие заложники, которых можно было выкупить, и bawling помогали смягчить эту проблему, но делали это несовершенно. Не существовало, например, никакой гарантии, что в случае необходимости выкупа заложника удастся получить сумму, достаточную для полного возмещения потерь жертвы или равную выплате, предписанной Leges Marchiarum.

Кроме того, напомним, что на днях перемирия стражи старались рассматривать равное количество жалоб с каждой стороны, чтобы не нарушить хрупкое равновесие англо-шотландских отношений. Это помогало сохранить «очищающий» характер процедуры дня перемирия. Но вместе с тем это означало, что если с одной стороны с момента предыдущего дня перемирия накопилось больше жалоб, чем с другой, они могли быть отложены на следующий день перемирия.

По словам Фрейзера (1995: 163), совокупное действие этих факторов означало, что жителям границы иногда приходилось ждать годы, прежде чем нарушители действительно несли наказание, а жертвы фактически получали компенсацию. Задержка компенсации снижала фактическую цену преступления для агрессора и уменьшала реальную компенсацию, получаемую жертвой, тем самым ослабляя эффективность Leges Marchiarum в борьбе с трансграничной преступностью.

Наконец, и, возможно, самое важное, часть насилия сохранялась в условиях пограничной системы самоуправления потому, что многие жители получали полезность от самого акта рейдерства. Эти жители пограничья не стремились к устранению насилия. Поэтому неудивительно, что пространство для некоторого уровня насилия сохранялось и, более того, допускалось самой системой.

Leges Marchiarum были не единственным механизмом самоуправления, который помогал сокращать и контролировать трансграничное насилие в англо-шотландских марках. Этой цели способствовали и несколько других механизмов. Так, например, чтобы быстрее и более мирно завершать потенциально длительные и кровавые мкждуусобицы, соперничающие кланы иногда вступали в браки друг с другом, переводя прежде враждебных жителей в кооперативные отношения. Официально и Англия, и Шотландия запрещали трансграничные браки. Однако этот запрет было трудно обеспечить, особенно учитывая миротворческий эффект, который такие браки имели для жителей границы.

Посредством таких браков «международные семьи», подобные клану Грэмов, распространялись по обе стороны англо-шотландской границы (Fraser 1995: 65). Это смешение имело и другой эффект снижения конфликтности для некоторых пограничников: оно притупляло резкое различие между англичанином и шотландцем. Межграничные браки функционировали как затратные инвестиции в сокращение социальной дистанции того рода, который был описан в предыдущем эссе. В результате таких инвестиций один английский страж жаловался на пограничных «людей, которые будут шотландцами, когда захотят, и англичанами — когда им угодно» (The Border Papers 1583: vol. 1, no. 197). Таким образом, межграничные браки способствовали двойственному отношению некоторых жителей к подданству и облегчали формирование идеи «пограничного народа», отличного как от английского, так и от шотландского гражданства, что снижало межгрупповое недоверие и враждебность.

Трансграничные браки и размытые представления о подданстве помогают объяснить, почему более многочисленные английские жители не уничтожили своих менее многочисленных шотландских соседей. Вместе с Leges Marchiarum они также помогают понять, почему трансграничное насилие, хотя и присутствовало, не привело к опустошению пограничного населения за годы конфликта и вражды. Если бы рейдерство постоянно уносило всё больше жизней мужчин и женщин, следовало бы ожидать резкого сокращения населения по одну или по обе стороны границы с течением времени. Отсутствие подробных демографических данных не позволяет напрямую оценить этот вопрос. Однако мы знаем по крайней мере то, что насилие не было столь всеобъемлющим, чтобы довести пограничное население до разорения, поскольку в конце XVI века его численность составляла почти 170 000 человек (Tough 1928: 26–28).

По меньшей мере ещё один механизм самоуправления способствовал снижению трансграничного насилия: регулятивный эффект непрерывных взаимодействий между английским и шотландским правительствами. Английской короне, например, было невыгодно направлять войска к границе с целью уничтожения шотландских жителей границы. Ни одно из правительств не проявляло особой заботы о благополучии своих жителей марок, однако из-за стратегической важности пограничного региона для обеих сторон такой шаг со стороны английской короны лишь побудил бы шотландскую корону вновь заселить свою границу, возможно направив вместе с новыми поселенцами армию, достаточную для уничтожения английских марок. Осознание этого факта, по-видимому, удерживало оба правительства от чрезмерно агрессивных действий против пограничных жителей другой стороны.

В 1603 году Англия и Шотландия объединились под властью одного монарха. Уния корон ознаменовала конец марок, межгрупповой анархии и англо-шотландских «законов беззакония». В начале XVII века Англия распустила пограничных стражей и распространила своё общее, формализованное внутреннее право на все бывшие пограничные территории (переименованные в Средние графства), объединив ранее раздельные английскую и шотландскую социальные группы и положив конец самоуправляемой англо-шотландской системе межгруппового правосудия.

Английские и шотландские пограничные рейверы были социально удалёнными врагами. Однако вместо того чтобы препятствовать возникновению институтов самоуправления, эта ситуация, если уж на то пошло, усиливала значимость создания системы самоуправления для регулирования межгрупповых взаимодействий и, тем самым, стимулы обеих сторон к выработке институтов, ограничивающих их хищнические склонности. Сформировавшаяся система оставляла членам пограничного общества значительное пространство для реализации этих склонностей. Но само появление и функционирование межгруппового самоуправления среди враждующих англичан и шотландцев, посвятивших себя насильственным набегам, делает тот уровень регулирования, которого сумели достичь Leges Marchiarum, тем более примечательным. В 1598 году посетитель границы Джон Удалл отметил именно это. «Учитывая слабость их правителей, — писал Удалл, — я не удивлялся множеству бесчинств, распрей, краж и убийств, но, напротив, поражался тому, что их было не намного больше» (Tough 1928: 32).

Эта глава основана на материалах и использует материалы из: Leeson, Peter T. 2009. “The Laws of Lawlessness.” Journal of Legal Studies 38(2): 471–502 [© 2009 The University of Chicago].

[^36] Цитируется по Armstrong (1883: 83).

книга Anarchy Unbound на Amazon

Перевод: Наталия Афончина

Редактор: Владимир Золоторев