Главы из книги Anarchy Unbound

2. Социальная дистанция и самоподдерживающийся обмен

Механизмы самоуправления, основанные на регулятивном эффекте непрерывных взаимодействий, существуют в двух базовых формах: стратегия двустороннего наказания и стратегия многостороннего наказания. Стратегии двустороннего наказания предполагают, что один человек отказывается в будущем взаимодействовать с теми, кто обманул его в прошлом. Они представляют собой «бойкот одного человека». Стратегии многостороннего наказания предполагают, что несколько человек отказываются в будущем взаимодействовать с теми, кто обманул их самих или кого-то другого в прошлом. Они представляют собой бойкоты с участием нескольких лиц. Поскольку они наказывают несотрудничающее поведение более жёстко, стратегии многостороннего наказания создают более сильную угрозу для такого поведения. Следовательно, в принципе они способны обеспечивать сотрудничество в более широком наборе обстоятельств.

Рассмотрим два общества: одно населено крайне терпеливыми индивидами, другое — крайне нетерпеливыми. Поскольку терпеливые индивиды лишь в небольшой степени дисконтируют будущие выгоды от взаимодействий с другими, угроза утраты доходов от будущего взаимодействия даже с одним-единственным человеком если они сегодня обманут этого человека может оказаться достаточной, чтобы побудить членов этого общества вести себя кооперативно. Для таких индивидов дисконтированная ценность потерь от невозможности взаимодействовать в будущем хотя бы с одним другим человеком превышает разовую выгоду от несотрудничающего поведения по отношению к нему. В этих условиях двустороннее наказание полностью эффективно.

Иная ситуация складывается в обществе крайне нетерпеливых индивидов. Поскольку они сильно дисконтируют будущие выгоды от взаимодействий с другими, угроза утраты доходов от будущего взаимодействия даже, скажем, с 50 процентами других членов общества может оказаться недостаточной, чтобы удержать их от несотрудничающего поведения. Для них дисконтированная ценность потерь от невозможности взаимодействовать в будущем с половиной населения оказывается меньше разовой выгоды от несотрудничающего поведения по отношению к кому-либо. В таких условиях двустороннее наказание — и даже многостороннее наказание, охватывающее 50 процентов населения, — оказывается неэффективным.

Однако представим, что многостороннее наказание является более всеобъемлющим. Предположим, например, что оно охватывает всех без исключения: обман одного человека означает отказ от будущих выгод взаимодействия со всеми членами общества. В этом случае наказание за несотрудничающее поведение почти наверняка окажется достаточно суровым, чтобы побудить к кооперации даже индивидов в крайне нетерпеливом обществе. Более эффективное многостороннее наказание — это более всеобъемлющее многостороннее наказание.

Тот же вывод применим и к обществу, состоящему из людей с разной степенью терпеливости, одни из которых относительно слабо дисконтируют будущее, а другие — сильно. Двустороннее или менее всеобъемлющее многостороннее наказание способно предотвращать несотрудничающее поведение более терпеливых членов такого общества. Однако для сдерживания несотрудничающего поведения менее терпеливых его членов требуется более всеобъемлющее многостороннее наказание. Следовательно, вывод остаётся тем же самым: чтобы быть более эффективным, многостороннее наказание должно быть более всеобъемлющим.

Что же в таком случае определяет, насколько всеобъемлющим является многостороннее наказание? Первый важный фактор — это лёгкость, с которой информация об истории поведения индивидов — о том, вели ли они себя кооперативно или некооперативно в прошлом, — распространяется среди других членов общества. Там, где такая информация циркулирует с меньшими издержками, большая доля населения знает, кого следует наказывать. Второй важный фактор — это степень, в которой члены общества разделяют представления о том, какие виды поведения являются несотрудничающими, то есть какие действия следует считать «обманом», а какие — нет. С этим тесно связана и степень согласия относительно надлежащего способа реагирования на несотрудничающее поведение, а именно — посредством прекращения будущих взаимодействий. Там, где большее число членов общества разделяет эти представления, большая их доля будет реагировать на нежелательное поведение тем наказанием, которое необходимо для сдерживания несотрудничающих действий.

Крупные или социально разнообразные общества (демографические характеристики, которые часто идут рука об руку) создают ряд проблем для всеобъемлющего характера многостороннего наказания и, следовательно, для его способности поддерживать сотрудничество в условиях анархии. Чем больше общество, тем большему числу людей должна дойти информация о несотрудничающем поведении одного индивида, чтобы отрезать его от той же доли потенциальных партнёров по обмену. Социальное разнообразие усугубляет эту проблему. Население, состоящее, например, из людей, говорящих на разных языках, столкнётся с большими трудностями при дешёвой передаче информации об истории поведения индивидов, чем в случае, если бы все говорили на одном языке. Члены социально разнообразных обществ также с меньшей вероятностью разделяют общие представления о том, что считать несотрудничающим поведением и как на него следует реагировать. Так, представители одной культурной среды могут иначе относиться к договорным обязательствам, чем представители другой. Аналогично, одна группа в составе общества может считать единственный случай обмана достаточным основанием для пожизненного бойкота, тогда как другая группа может придерживаться, скажем, «правила трёх нарушений» прежде, чем будет готова инициировать такой бойкот. В силу тех трудностей, которые крупные и социально разнообразные общества создают для всеобъемлющего характера многостороннего наказания, общепринятая точка зрения сводится к тому, что эффективная сфера самоуправления ограничивается малыми, социально однородными обществами. Учитывая, что большая часть выгод социального сотрудничества лежит за пределами небольшой однородной группы, это выглядит как серьёзное ограничение самоуправления.

Однако у этого вывода есть серьёзная проблема — реальность. История, как оказывается, опровергает то, что считается общепринятой точкой зрения. Как отмечают Fearon и Laitin (1996: 718), в «большинстве мест, где этнические группы сосуществуют вперемешку, не существует хорошо функционирующего государства и правовой системы». Тем не менее взаимодействия между социально удалёнными друг от друга людьми в таких местах являются обычным явлением и в подавляющем большинстве случаев носят мирный характер. Как это возможно?

Данное эссе пытается найти ответ на этот вопрос. Существующие обсуждения самоуправления рассматривают степень однородности между индивидами как экзогенно заданную, а социальную дистанцию между акторами — как фиксированную. Однако литература, посвящённая экономике идентичности и возглавляемая работами Akerlof (1997), а также Akerlof и Kranton (2000), указывает на то, что индивиды могут и действительно манипулируют своей социальной дистанцией по отношению к другим. Опираясь на это наблюдение, я рассматриваю социальную дистанцию как переменную выбора, эндогенно определяемую самими индивидами. Это имеет важные последствия для способности самоуправления обеспечивать сотрудничество в крупных и социально разнообразных обществах. Такой подход указывает на механизм самоуправления, который общепринятая точка зрения упускает из виду.

В рамках этого механизма социально удалённые люди выстраивают «степени однородности» (degrees of homogenity) по отношению к внешним контрагентам, с которыми они желают обмениваться. Тем самым они подают друг другу сигналы о своей надёжности. Использование сигналов, сокращающих социальную дистанцию, позволяет заранее отделить обманщиков от тех, кто желает взаимодействовать (кооператоров), обеспечивая ситуацию, когда в равновесии обмен осуществляется только между кооператорами. Дополняя частично всеобъемлющее многостороннее наказание, этот механизм самоуправления способствует сотрудничеству между членами крупных и разнообразных обществ в условиях анархии. Как это происходит, иллюстрируют свидетельства из доколониальной Африки и средневековой международной торговли.

Сигнализация посредством социальной дистанции в теории

Социальная дистанция — это степень, в которой индивиды разделяют убеждения, обычаи, практики, внешний вид и другие характеристики, определяющие их идентичность. Социально удалённые друг от друга индивиды разделяют немногие из этих категорий или не разделяют ни одной. Они социально гетерогенны. Индивиды, находящиеся в социальной близости, разделяют многие или все такие категории. Они социально гомогенны.

Гомогенность имеет многомерный характер. Существует бесчисленное множество потенциальных измерений, по которым индивиды могут иметь общность. Два человека могут разделять некоторые категории убеждений, такие как религия или политические взгляды. Они могут иметь схожий внешний вид, например стиль одежды, или общие практики, такие как способы разрешения споров. Индивиды могут также разделять обычаи — например, манеру приветствовать незнакомцев, способ взаимодействия с коллегами или иные социальные правила, направляющие их поведение.

Некоторые измерения гомогенности более значимы, чем другие. Так, социальные правила часто оказываются относительно значимым измерением, тогда как стиль одежды — нередко незначимым.¹ Какие именно измерения имеют больший вес, зависит от контекста, в котором находятся индивиды. Команда, за которую болеет человек, обычно является более значимым измерением потенциальной гомогенности между людьми, взаимодействующими на спортивном мероприятии, чем их религиозная принадлежность. Напротив, религиозная принадлежность, как правило, является более значимым измерением потенциальной гомогенности между людьми, взаимодействующими в церкви, чем спортивная команда, за которую они болеют.

Гомогенность также носит непрерывный характер. По каждому измерению гомогенности индивиды могут разделять разные степени общности. Рассмотрим измерение языка.² Если один человек полностью владеет английским языком, а другой, скажем, понимает его лишь на 5 процентов, между ними существует предельная гомогенность по языковому измерению. Индивидам не обязательно полностью соответствовать какому-либо измерению гомогенности, чтобы между ними существовала некоторая степень гомогенности по нему. Чтобы избежать громоздких рассуждений о множестве «предельных измерений гомогенности», которые могут быть общими для двух людей, я буду называть совокупность измерений гомогенности, которые индивиды могут разделять полностью или лишь частично, их степенью гомогенности.

Некоторые измерения, а следовательно и степени, гомогенности, такие как этничность и пол, задаются природой. Однако природа не задает многие другие, например религию, язык и обычаи.

Эти степени гомогенности поддаются изменению и потому являются переменными выбора для индивидов. Манипулируя ими, индивиды могут влиять на своё положение по отношению к другим в социальном пространстве. Посредством принимаемых решений они могут сокращать социальную дистанцию между собой и внешними по отношению к ним людьми. ³

Рассмотрим две различные социальные группы, каждая из которых состоит из n членов. Члены каждой группы полностью гетерогенны по отношению к членам другой группы, но в высокой степени гомогенны по отношению к членам собственной группы. В обеих социальных группах отсутствует государство. Отсутствует также и некий надгрупповой орган власти, который мог бы контролировать взаимодействия между членами этих групп.

Совокупная популяция, включающая обе группы, численностью 2n, слишком велика и социально разнообразна, чтобы обеспечить эффективное распространение информации об индивидуальных историях поведения по всей её совокупности. Поэтому одно лишь многостороннее наказание не способно поддерживать здесь сотрудничество. Однако это не означает, что многостороннее наказание бесполезно. Большая численность и значительное социальное разнообразие не препятствуют распространению информации о прошлом поведении участников обмена внутри группы. Напомним, что члены одной группы относительно немногочисленны и социально близки.

Информация об обманщиках поэтому может распространяться внутри группы, но не за её пределами, где этому препятствуют большая численность населения и социальная гетерогенность.⁴ Таким образом, если какой-либо член социальной группы обманывает другого члена своей группы, все члены его группы узнают об этом, но ни один член другой группы — нет. Что ещё важнее, если какой-либо член одной социальной группы обманывает члена другой группы, все члены пострадавшей группы узнают об этом, но ни один член группы обманщика — нет. Многостороннее наказание присутствует, но оно лишь частично всеобъемлюще. Наказание за обман заключается в утрате возможностей обмена с членами той социальной группы, которую обманули, но не с членами другой.

Частично всеобъемлющее многостороннее наказание не способно обеспечить тот же уровень сотрудничества, который обеспечивает полностью всеобъемлющее многостороннее наказание, охватывающее всю совокупную популяцию 2n. Но оно способно обеспечить некоторый уровень сотрудничества. Достаточно терпеливые индивиды — те, кто ценит дисконтированный поток бесконечных будущих обменов с членами группы, к которой принадлежит их торговый партнёр, выше, чем разовую выгоду от обмана, — будут сотрудничать, находясь под угрозой частично всеобъемлющего многостороннего наказания. Они всегда ведут честный обмен с людьми, принадлежащими к другой группе.

Напротив, достаточно нетерпеливые индивиды — те, кто не ценит дисконтированный поток бесконечных будущих обменов с членами группы, к которой принадлежит их торговый партнёр, выше, чем разовую выгоду от обмана, — не будут вести честный обмен с людьми из другой группы, если им угрожает лишь частично всеобъемлющее многостороннее наказание. В случае обмана они утратят возможность бессрочно извлекать выгоды из торговли с внешними по отношению к их группе людьми. Однако, поскольку они сильно дисконтируют эти выгоды, они всё равно считают обман внешних выгодным. Такие индивиды всегда пользуются людьми, не принадлежащими к их группе.

Предположим, что все члены одной социальной группы являются высоко терпеливыми — настолько терпеливыми, что даже описанное ранее частично всеобъемлющее многостороннее наказание достаточно для того, чтобы побуждать их всегда сотрудничать во взаимодействиях с членами другой социальной группы. Напротив, другая социальная группа содержит некоторую положительную долю крайне нетерпеливых членов — людей, для которых полностью всеобъемлющее многостороннее наказание было бы достаточным, чтобы побудить их к сотрудничеству с членами высоко терпеливой социальной группы, но для которых ранее описанное частично всеобъемлющее многостороннее наказание является недостаточным.

Поскольку они никогда не обманывают торговых партнёров, принадлежащих к другой группе, назовём высоко терпеливый тип людей — который составляет всю первую социальную группу и лишь часть второй — кооператорами. Поскольку они всегда обманывают торговых партнёров, принадлежащих к другой группе, назовём крайне нетерпеливый тип людей — который не входит в первую социальную группу, но входит в состав второй — обманщиками.

Рассмотрим члена социальной группы, в составе которой есть некоторые обманщики, p, который обращается для обмена к члену другой группы, состоящей исключительно из кооператоров, q. Только p знает, является ли он высоко терпеливым — то есть кооператором — или крайне нетерпеливым — то есть обманщиком.

Проблема q проста: он ничего не знает о p, кроме того, что p — чужак, член другой социальной группы, чьи убеждения, практики и прочее сильно отличаются от его собственных, и что p может оказаться обманщиком. Если p относится к кооперативным членам своей группы, q получит значительную выгоду от торговли с p. Но если p окажется обманщиком — что q может узнать лишь тогда, когда будет уже слишком поздно, — q понесёт существенные потери от торговли с p.

Если бы многостороннее наказание было полностью всеобъемлющим, у q не было бы причин опасаться торговли с p. Даже если p является обманщиком, он бы сотрудничал под угрозой всеобъемлющего многостороннего наказания. Однако из-за большой и социально разнообразной совокупности 2n многостороннее наказание не является всеобъемлющим и потому не может служить надёжной гарантией кооперативного обмена с p в случае, если p — обманщик. Если вероятность того, что p является обманщиком, достаточно высока, q откажется от торговли с p. Поскольку p мог быть кооператором, выгоды межгрупповой торговли оказываются нереализованными.

Описанный здесь сбой — вопреки распространённому мнению — не является сбоем самоуправления. Это сбой многостороннего наказания. Многостороннее наказание стремится обеспечить самоуправление, «сортируя» индивидов по тому, являются ли они кооператорами или обманщиками, постфактум. Именно здесь и кроется его проблема.

Постфактум-сортировка индивидов на кооператоров, с которыми следует продолжать взаимодействие, и обманщиков, с которыми этого делать не следует, является неэффективным способом поддержания сотрудничества в условиях крупных и гетерогенных популяций, подобных той, в которой живут p и q. Большие и разнообразные общества подрывают потоки информации и координацию, необходимые для полностью эффективной постфактум-сортировки. Такая сортировка требует, чтобы все знали истории поведения всех остальных и разделяли представления о том, что означают эти истории и как следует действовать в свете этой информации. Именно эти требования крупные и социально гетерогенные общества выполнить не могут.

Но что если рассмотреть возможность сортировки индивидов на кооператоров и обманщиков заранее — то есть до начала торговли? Если бы это было возможно, q мог бы с уверенностью взаимодействовать с p и реализовывать выгоды от торговли, лежащие за пределами его небольшой, социально однородной группы. Он мог бы быть уверен, поскольку взаимодействовал бы с p только в том случае, если p уже был бы отнесён к «классу кооператоров», несмотря на отсутствие у q информации об истории поведения p, на то, что p является неизвестным чужаком, и на то, что члены социальной группы q могут, к примеру, иметь различные представления о том, как реагировать на несотрудничающее поведение.

К сожалению для q, статус p как кооператора или обманщика не написан у него на лбу. Этой информацией располагает только сам p. Но если бы q каким-то образом смог стимулировать p раскрыть её, он всё же смог бы отсортировать p как кооператора или обманщика заранее.

Здесь на сцену выходит сигнализация. В отличие от механизмов самоуправления, основанных исключительно на постфактум-сортировке, таких как регулятивный эффект непрерывных взаимодействий, механизмы, основанные на предварительной сортировке — такие как сигнализация, — не требуют ни малой численности населения, ни социальной однородности для своего функционирования. Если q требует от p осуществить дорогостоящую первоначальную инвестицию прежде, чем согласиться на торговлю с ним — инвестицию, ценность которой p может возместить лишь со временем в ходе множества кооперативных взаимодействий с q, — q может стимулировать p раскрыть свой статус кооператора или обманщика и затем отсортировать p на этой основе ещё до начала торговли.

Такое вложение со стороны p действует как сигнал для q: действие, которое точно сообщает q, к какому типу относится p, и тем самым раскрывает его частную информацию о собственном статусе. Если инвестиция, которую q требует от p, достаточно затратна, готовность p её осуществить будет строго коррелировать с тем, является ли он кооператором или обманщиком.

Причина этого проста: для p такая инвестиция обходится дороже, если он обманщик, чем если он кооператор. Ценность инвестиции, которую q требует от p в качестве условия торговли, может быть возмещена лишь через повторяющиеся взаимодействия на протяжении времени. И поскольку многостороннее наказание является лишь частично всеобъемлющим, p сохраняет возможность таких взаимодействий только до тех пор, пока он не обманет q, после чего q и другие члены социальной группы q прекращают взаимодействие с p. Обманщики же более нетерпеливы, чем кооператоры. Они сильнее дисконтируют выгоды от будущих взаимодействий. Как мы уже отмечали, именно поэтому они и обманывают. В силу этого обманщики воспринимают долгосрочные инвестиции того рода, который требует q для осуществления обмена, как более дорогостоящие, чем кооператоры.

Это различие в ожидаемых выигрышах обманщиков и кооператоров от осуществления некоторой дорогостоящей первоначальной инвестиции означает, что при определённом уровне такой инвестиции, которую q может потребовать от p для начала обмена, p сочтёт её невыгодной, если он обманщик, и выгодной, если он кооператор. Если q видит такой уровень инвестиций со стороны p, q может с уверенностью вступать с ним в обмен. Если же q не видит, что p сделал эту инвестицию, он отказывается от торговли с p. Поскольку выгоды от обмена между p и q доступны только в том случае, если p является кооператором, сигнализация обеспечивает, что, с одной стороны, устраняются потенциальные опасности торговли за пределами своей социальной группы, а с другой — реализуются потенциальные выгоды, которые такая торговля даёт.

Инвестиция, или сигнал, который q требует в качестве условия торговли, должна обладать определёнными свойствами, чтобы быть эффективной. Во-первых, она должна быть публично наблюдаемой. Если это не так, q не будет знать, осуществил ли p эту инвестицию, и потому статус p как обманщика или кооператора останется его частной информацией. Во-вторых, инвестиция должна быть достаточно специфичной. Она должна иметь ценность главным образом в своей способности обеспечивать торговлю с q или другими членами его социальной группы, а не быть одинаково полезной и для иных целей. Если инвестиция не специфична, p почти ничего не потеряет, решив обмануть q, поскольку, даже если q и члены его группы впоследствии бойкотируют p, тот сможет без существенных потерь использовать свою инвестицию в других целях. В-третьих, инвестиция, которую q требует от p, должна удовлетворять условию единственного пересечения: она должна быть более дорогостоящей для p, если он обманщик, чем если он кооператор. Достаточно крупная инвестиция, ценность которой может быть возмещена лишь в будущем, обеспечивает выполнение этого условия, поскольку обманщики и кооператоры отличаются по степени терпеливости.

Какой же тип инвестиции, или сигнала, который q мог бы потребовать от p, удовлетворяет этим условиям? Такой, который основан на социальной дистанции.

P и q социально гетерогенны. Именно это и породило рассматриваемую нами проблему для анархии. Поэтому, если для осуществления обмена q требует от p инвестировать в принятие различных социальных характеристик, которые разделяют q и члены его социальной группы — то есть приобрести некоторую степень социальной однородности с ними, — но которыми p как внешний по отношению к группе человек изначально не обладает, q может использовать свою социальную дистанцию от p, которая в противном случае вызывала бы недоверие, для облегчения межгруппового обмена, а не для его блокирования.

Примерами степеней однородности, принятия которых q может требовать от p для этой цели, являются язык q, обычаи его группы, их религиозные ритуалы, стиль одежды и тому подобное. Инвестиции в такие сигналы, сокращающие социальную дистанцию, являются затратными, и потому их ценность может быть возмещена лишь через повторяющиеся кооперативные взаимодействия с q или другими членами его социальной группы на протяжении времени. Некоторые из них, такие как изучение языка внешней группы, сами по себе весьма затратны. Другие, например принятие чуждого стиля одежды, не столь затратны по отдельности, но в совокупности с другими могут становиться таковыми. Инвестиции в степени однородности также являются публично наблюдаемыми: легко заметить, принял ли внешний участник чьи-то обычаи или нет. Кроме того, как «культурные» атрибуты, такие инвестиции, как правило, специфичны для конкретной социальной группы. Именно потому, что возможные инвестиции p имеют такие характеристики, требование сигнала, уменьшающего социальную дистанцию, позволяет q превратить центральную проблему межгрупповой торговли при анархии в её достоинство.⁵

Инвестиции, сокращающие социальную дистанцию, — не единственный вид сигналов, которые индивиды могут использовать для облегчения обмена в тех случаях, когда одного лишь многостороннего наказания для этого недостаточно. Однако именно в контексте социально разнообразных популяций такие инвестиции могут иметь преимущество перед другими. Там, где индивиды социально однородны, пространство для использования сигналов, сокращающих социальную дистанцию минимально. Принятие моделей поведения и практик людей, подобных тебе, обходится недорого. Принятие моделей поведения и практик людей, не похожих на тебя, — дорого. Это делает принятие степеней однородности с внешними по отношению к группе индивидами полезным сигналом надёжности отправителя. В этом смысле сигналы, сокращающие социальную дистанцию, особенно хорошо подходят для межгрупповых взаимодействий.

Инвестиции, сокращающие социальную дистанцию, обладают также тем, что Bliege Bird (1999), Smith и Bliege Bird (2000), а также Smith и соавт. (2001) называют «эффективностью вещания» (broadcast efficiency). Поскольку члены одной группы социально близки друг к другу, степени гомогенности, которые индивид из одной группы принимает для того, чтобы обеспечить обмен с индивидом из другой группы, одновременно создают степени гомогенности и с другими членами этой группы. Инвестиции, сокращающие социальную дистанцию, которые один член группы интерпретирует как сигнал надёжности, таким же образом интерпретируются и другими её членами. Поэтому индивид, осуществляющий такие инвестиции, извлекает выгоду не только через обмен с тем конкретным человеком, к которому он первоначально обратился, но и через обмен, который он тем самым делает возможным со всеми остальными членами социальной группы этого человека. В силу этого людям часто выгоднее делать инвестиции, сокращающие социальную дистанцию и имеющие более широкую «аудиторию», для обеспечения обмена с внешними по отношению к группе участниками, чем использовать для этой цели иные дорогостоящие инвестиции.

Описанный выше механизм сигнализации показывает, почему общепринятая точка зрения, согласно которой эффективная сфера самоуправления ограничивается малыми и однородными группами, ошибочна. Эта точка зрения проистекает из рассмотрения социальной дистанции как экзогенной и фиксированной, тогда как на самом деле она эндогенна и изменчива. Она также проистекает из сосредоточенности на механизмах самоуправления, которые сортируют индивидов постфактум, при игнорировании механизмов самоуправления, осуществляющих сортировку заранее. И, что наиболее важно, данный механизм сигнализации помогает объяснить наблюдение, с которого началось это эссе: в реальном мире сотрудничество между социально удалёнными друг от друга людьми является обычным явлением даже там, где отсутствует эффективное государство. В последующих разделах я обращаюсь к ряду исторических примеров такого сотрудничества и к роли, которую сигналы, сокращающие социальную дистанцию, играли в его поддержании.

Сигнализация, сокращающая социальную дистанцию, на практике

Доколониальная Африка

В доколониальной Африке отношения между членами различных социальных групп часто осуществлялись без государства (см., например, Curtin и др. 1995; Bohannan 1968). Несмотря на это, «задолго до появления европейцев» доколониальные африканцы выстроили внутреннюю и «международную торговлю с развитыми системами кредита, страхования… [и] арбитража. Закон и порядок, как правило, поддерживались, а чужеземцы соблюдали свои торговые обязательства» (Cohen 1969: 6). Существовало «интенсивное социальное взаимодействие между различными этническими группами», включавшее «широкие кредитные отношения, нередко между незнакомцами из разных племён» (Cohen 1969: 6).

Чтобы сделать возможным такое межгрупповое сотрудничество в условиях анархии, члены различных социальных групп инвестировали в обычаи и практики тех внешних по отношению к ним людей, с которыми они хотели обмениваться, тем самым сигнализируя о своей надёжности через сокращение социальной дистанции. Три потенциальных измерения гомогенности, которые доколониальные африканцы использовали для этой цели, оказались особенно важными: отношение к власти, земельные практики и религиозная практика или принадлежность.

Отношение к власти

В отсутствие формальных государств многие доколониальные африканцы находились под управлением неформальных общинных лидеров, или старейшин. Такими лидерами обычно были деревенские старейшины или другие лица с высоким социальным статусом в своих сообществах, которые устанавливали социальные правила для членов общины и разрешали споры, возникавшие между ними (см., например, Middleton 1971). Некоторые неформальные лидеры также выступали в роли своего рода «привратников» общины, требуя от отдельных лиц подношений как знака добрых намерений для получения доступа в их сообщества.

В отдельных случаях отказ подчиняться социальным правилам мог повлечь за собой формальные наказания, такие как тюремное заключение. Однако гораздо чаще он приводил к неформальным санкциям, например к остракизму. Так, если индивид «решал проигнорировать решение, вынесенное вождём, он мог сделать это безнаказанно; но если общественное мнение поддерживало решение вождя, он мог лишиться привилегий» членства в данной общине (Howell 1968: 192). Тем самым неформальный характер многих доколониальных общин делал подчинение власти лидера в значительной степени вопросом выбора.

Внутри доколониальных общин, как правило, наблюдалась высокая степень однородности. Индивиды разделяли одни и те же обычаи, практики, внешний облик, религию, язык, способы разрешения споров, формы организации собственности и многие другие значимые потенциальные измерения общности, что делало их социально близкими. Напротив, между различными группами могла существовать значительная социальная дистанция. Разными общинами руководили разные старейшины, а старейшины устанавливали важные социальные правила внутри своих общин, поэтому многие потенциальные измерения однородности отличались от одной общины к другой. Тем самым выбор того, чьей власти следовать, становился важной частью социальной идентичности индивида.

И дарообмен, и подчинение власти правителей общины и её процедурам разрешения споров сокращали социальную дистанцию между внешними по отношению к группе людьми и её членами по важным потенциальным измерениям однородности: использованию одних и тех же социальных правил, включая обычай дарообмена, способы урегулирования споров и, в более общем плане, признание власти одного и того же неформального лидера.

Эти инвестиции, сокращающие социальную дистанцию, были затратными. Принятие практики дарообмена требовало вложения материальных ресурсов — самого дара — для сокращения социальной дистанции с общиной, с которой внешний участник стремился взаимодействовать. Подчинение социальным правилам и власти старейшины требовало вложения нематериальных ресурсов — помещения себя в уязвимое положение по отношению к незнакомому лидеру общины — для достижения той же цели. Новичок мог не быть уверен, что в спорах с уже существующими членами общины он будет получать благоприятные решения, что налагало на него издержки подчинения решениям лидера.

Внешний участник, который вёл себя несотрудничающе после принятия таких степеней гомогенности, терял свою инвестицию, поскольку, как отмечалось ранее, плохое поведение приводило к его отторжению со стороны общины. Поэтому, если разовая выгода от обмана была меньше ценности дара, который внешний участник должен был преподнести в случае дарообмена, или меньше издержек потенциально неблагоприятных решений в случае подчинения власти, требование от внешних лиц принятия этих практик в качестве условия «входа» позволяло общинам выявлять тех внешних участников, с которыми можно было выгодно взаимодействовать. Отчасти благодаря сигнализации посредством социальной дистанции «вместо существования в рамках единой “племенной” идентичности большинство африканцев переходили от одной идентичности к другой, определяя себя в один момент как подданных данного вождя, в другой — как членов того или иного культа, в третий — как часть данного клана, а в четвёртый — как посвящённых в ту или иную профессиональную гильдию. Эти перекрывающиеся сети ассоциаций и обмена простирались на обширные территории» (Ranger 1985: 248).

Практики собственности

Доколониальные африканцы также принимали практики собственности тех внешних по отношению к ним людей, с которыми они хотели взаимодействовать, чтобы облегчить межгрупповую торговлю. Доколониальные общины не владели землёй, которую использовали, в том смысле, что не могли продавать её другим. Однако они осуществляли определённый контроль над тем, кто может пользоваться землёй, которую община в данный момент занимала, и каким образом она может использоваться. Неформальные лидеры общин часто направляли членов общины в этих вопросах. В других местах эту функцию выполняли «жрецы земли» — лидеры общин, представлявшие связь с историческим первым пользователем земли.

Часто земля считалась обладающей мистическими свойствами, что влекло за собой соблюдение ритуальных обычаев и табу, устанавливаемых жрецами земли. Чтобы ассимилироваться в общину, внешние по отношению к ней люди, желавшие взаимодействовать с ней, соглашались участвовать в этих обрядах и соблюдать табу, определяемые жрецами земли. Кроме того, подобно практике дарообмена, описанной ранее, внешние участники, стремившиеся взаимодействовать с конкретной землепользующей общиной, нередко преподносили жрецам земли дары «в знак доброй воли» (Colson 1969: 54).

Подчинение ритуальным табу жреца земли было затратным. Например, одно из табу могло запрещать возделывание более плодородных земель в данной местности из-за их сакрального статуса. Если внешний участник хотел присоединиться к землепользующей общине, от него могли потребовать принять решение жреца земли, направлявшее его на обработку менее продуктивного участка на том основании, что он является новичком, либо потому, что более плодородная земля уже находилась в использовании.

Только оставаясь в хорошем положении внутри общины, внешний участник мог возместить издержки своего дара или издержки возделывания менее плодородной земли через непрерывное взаимодействие с её членами. Следовательно, лишь те внешние участники, которые намеревались вести себя кооперативно, соглашались принимать ритуальные земельные обычаи и табу общины, что делало их эффективным сигналом надёжности, сокращающим социальную дистанцию.

Религиозные практики и принадлежность

Доколоониальные африканцы также использовали религиозные практики и принадлежность в качестве сигналов, сокращающих социальную дистанцию, для обеспечения межгруппового сотрудничества. Одним из способов сокращения социальной дистанции по этой линии было участие в религиозных практиках и верованиях внешней группы. В качестве альтернативы индивид мог вступить в религиозное объединение внешней группы или полностью обратиться в её религию.⁶

Культы и братства, такие как Ekpe, Okonko и Ogboni, нередко выполняли квазирелигиозные и судебные функции в доколониальных африканских общинах. Как отмечал один европейский наблюдатель, в отсутствие «чего-либо подобного нашим учреждениям судей, полиции, тюрем и каторжных работ», такие квазирелигиозные общества «являются просто теми методами, посредством которых в большинстве африканских общин обеспечиваются закон и порядок» (Stopford 1901: 95). Эти общества часто создавали религиозные обычаи и практики, а также процедуры разрешения споров, которые внешние по отношению к группе люди могли принять, чтобы сократить социальную дистанцию с её членами. В некоторых случаях общества, подобные Ekpe, взимали «членский взнос» за вступление. В других случаях «членство в культе было открыто для всех желающих», которые соглашались принять обычаи и практики соответствующего общества (Colson 1969: 59).

В обоих случаях принятие религиозных практик было затратным для внешних по отношению к группе людей — и более затратным для нетерпеливых внешних участников, чем для терпеливых. Если для вступления в общество требовался членский взнос, эти издержки носили отчасти финансовый характер. Даже когда такого взноса не было, внешние участники, которые принимали участие в деятельности или обращались в эти квазирелигиозные объединения, должны были усваивать дорогостоящие обычаи. К ним могли относиться жертвование имущества духам, подчинение потенциально затратным процедурам разрешения конфликтов, ограничения в поведении, например в питании, а также регулярные вложения времени в деятельность, связанную с обществом.

Нетерпеливые внешние участники не находили такие дорогостоящие вложения оправданными. Поскольку они намеревались обманывать, а обман часто наказывался изгнанием из общины, обманщики не могли извлечь выгоду из инвестиций в затратные религиозные практики членов группы. Для терпеливых внешних участников ситуация была иной. Поскольку их честное поведение гарантировало, что они останутся в общине достаточно долго, чтобы возместить издержки участия в её религиозных практиках, они охотно шли на это. Сортируя внешних участников по их готовности заранее осуществлять дорогостоящие религиозные инвестиции, доколониальные африканцы отбирали тех, с кем могли сотрудничать, тем самым облегчая межгрупповую торговлю.

Смысл этого краткого обсуждения доколониальной Африки состоит не в том, что каждое межгрупповое взаимодействие было мирным и кооперативным. Это, безусловно, не так. Смысл в том, что и без государства существовало сотрудничество между большими массами социально разнообразных людей. Это сотрудничество поддерживалось механизмами самоуправления, частично основанными на сигнализации, сокращающей социальную дистанцию, там, где одной лишь регулятивного эффекта непрерывных взаимодействий было недостаточно.

Средневековая международная торговля

Средневековые международные торговцы также использовали сигналы, сокращающие социальную дистанцию, для облегчения обмена в своей крупной и социально разнообразной популяции без государства.⁷ Данные о том, как именно они это делали, основаны на документах XIII–XV веков, оставленных купцами, занимавшимися международной торговлей в рамках того, что известно как lex mercatoria, или купеческое право. Лопес и Рэймонд (1990) собрали и перевели многие из этих документов, на которые я опираюсь в последующем изложении.

Купеческое право представляло собой полицентрическую систему обычного права. Оно возникло из стремления социально удалённых друг от друга торговцев конца XI века осуществлять межкультурный обмен. В отсутствие, в частности, наднационального органа формального принуждения — а зачастую и национальных государственных механизмов такого принуждения в целом — эта основанная на обычаях система в значительной степени опиралась на частный арбитраж через купеческие суды для разрешения споров. В период с начала XII по конец XVI века практически вся европейская торговля между социально удалёнными друг от друга людьми осуществлялась на этой основе и с большим успехом.

Репутация играла важную роль в поддержании этой торговли. Однако из-за большой и социально разнообразной популяции международных торговцев многостороннее наказание было лишь частично всеобъемлющим и потому часто недостаточным для защиты собственности торговцев без государства. Поэтому торговцы дополняли регулятивный эффект непрерывных взаимодействий сигналами, сокращающими социальную дистанцию.

Купцы, занимавшиеся средневековой международной торговлей, имели возможность обмениваться с внешними по отношению к ним людьми из множества различных социальных групп. Поэтому, чтобы сделать межгрупповый обмен возможным, им приходилось адаптироваться к обстоятельствам. Часто это выражалось в принятии манер и поведения тех внешних участников, с которыми они стремились торговать.

Так, согласно неаполитанскому купцу, писавшему в 1458 году, для того чтобы «пользоваться столь необходимой репутацией или кредитом», купцы «не должны иметь свирепые манеры грубых воинов, но и не должны обладать мягкими манерами шутов и комедиантов; напротив, они должны быть серьёзны в речи, походке и во всех действиях» (Lopez and Raymond 1990: 418). Предельная однородность по измерению «манер» способствовала формированию сигнала надёжности, который делал межгрупповой обмен возможным. То же относилось и к предельной однородности по измерению «внешнего вида». Так, купец, писавший из Флоренции в начале XIV века, советовал торговцам, отправляющимся в Англию, «носить скромные цвета, быть смиренными и иметь неприметный внешний вид» (Lopez and Raymond 1990: 423).

Другие измерения однородности также служили основой для сигнализации надёжности среди гетерогенных средневековых купцов. Так, Дино Компаньи, писавший во Флоренции в начале XIV века, в своей поэзии указывает на важность однородности по двум конкретным измерениям для обеспечения межгрупповой торговли. Успешный купец, пишет он, будет «приветлив в приветствиях и без жалоб» и «будет более достойным, если он ходит в церковь» (Lopez and Raymond 1990: 426). Общие манеры и религиозная практика сигнализировали надёжность внешним участникам, делая обмен возможным. Торговцы также усваивали язык внешних по отношению к ним людей с той же целью. Так, один торговец, писавший между 846 и 886 годами, отмечал: «Купцы говорят на арабском, персидском, романском, франкском, испанском и славянском языках», чтобы обеспечить обмен с иностранными торговцами (Lopez and Raymond 1990: 31).

Особенно наглядные свидетельства опоры на инвестиции, сокращающие социальную дистанцию, как средство обеспечения межгрупповой торговли содержатся в купеческом руководстве, написанном во Флоренции между 1310 и 1340 годами. В этом руководстве прямо описывается, каким образом торговцы создавали степени однородности с теми внешними по отношению к ним людьми, с которыми они хотели обмениваться. В показательном фрагменте оно даёт советы западным торговцам, желающим торговать с китайцами. Обращаясь к западному купцу, текст гласит: «Прежде всего, ему следует отрастить длинную бороду и не бриться. А в Тане он должен обзавестись драгоманами… И помимо драгоманов ему следует взять с собой по меньшей мере двух хороших слуг, хорошо знающих куманский язык. И если купец пожелает взять с собой из Таны какую-нибудь женщину… его будут считать человеком более высокого положения, чем если он этого не сделает» (Lopez and Raymond 1990: 356–357).⁸

Пожалуй, наиболее значимым было то, что добровольное подчинение торговцев коммерческим и арбитражным практикам, воплощённым в lex mercatoria, создавало между ними важную степень однородности. Так, торговцы добровольно принимали, среди прочего, определённые средства обмена, стандартизированные меры и веса (Lopez and Raymond 1990: 147–150), институт нотариусов (Lopez 1976: 108), использование свидетелей при заключении контрактов (North 1990: 121, 129), а также членство в транснациональных торговых ассоциациях и гильдиях (Berman 1983: 342). Иные измерения однородности, выходящие за рамки купеческого права, также использовались для облегчения межгрупповой торговли. Так, для этой цели торговцы прибегали к межбрачным союзам, получению гражданства в нескольких странах (Lopez 1976: 67, 63) и религиозной принадлежности (Berman 1983: 346).

Средневековая международная торговля была необходимым условием экономического роста Европы. Её основанием было самоуправление в рамках купеческого права. Как отмечает Benson (1990: 31), «коммерческая революция XI–XV веков, которая в конечном счёте привела к Ренессансу и промышленной революции, не могла бы состояться без… этой системы». Создав эту систему самоуправления, средневековое купеческое право заложило и основы современной международной торговли, к рассмотрению которой я обращаюсь в одном из последующих эссе. Благодаря этой системе средневековая торговля процветала, зачастую без поддержки государства.

Общепринятая мудрость отчасти права: если бы единственными механизмами самоуправления, на которые люди могли бы опираться для поддержания сотрудничества без государства, были механизмы, основанные исключительно на регулятивном эффекте непрерывных взаимодействий, успешное самоуправление действительно часто ограничивалось бы малыми, социально однородными группами. Однако эта точка зрения ошибается в своём неявном предположении, будто это единственные механизмы самоуправления, доступные людям в условиях анархии. То, что это не так, помогает объяснить, почему мы наблюдаем успешное самоуправление даже в больших популяциях социально разнообразных людей.

Сигнализация, сокращающая социальную дистанцию, является лишь одним из вспомогательных механизмов самоуправления, способствующих межгрупповому сотрудничеству без государства. Как и все подобные механизмы, она будет эффективной лишь в некоторых случаях и потому будет использоваться людьми в условиях анархии не всегда, а лишь иногда. Сигнализацию, сокращающую социальную дистанцию, не следует рассматривать как универсальное средство преодоления проблем межгруппового сотрудничества без государства. Однако она должна расширить наше понимание возможного многообразия механизмов, служащих этой цели. Как показывает следующая глава, это многообразие столь же богато, как и разнообразие контекстно-специфических проблем, с которыми сталкиваются люди в условиях анархии.

книга Anarchy Unbound на Amazon

Перевод: Наталия Афончина

Редактор: Владимир Золоторев