Главы из книги Anarchy Unbound

Эта книга состоит из нескольких эссе. Их центральный аргумент прост: анархия работает лучше, чем вы думаете.

Мой тезис задаёт невысокую планку аргументации. Если вы похожи на большинство людей, вы наверняка считаете, что анархия вообще не может работать. Такие читатели находятся в хорошей компании. Один из важнейших мыслителей в истории социальной мысли, Томас Гоббс, придерживался того же взгляда.

В 1651 году Гоббс выдал свою знаменитую фразу о жизни в анархии как «одинокой, бедной, отвратительной, жестокой и короткой». Его рассуждения хорошо известны. В условиях анархии собственность не защищена: ничто не мешает сильным грабить слабых, беспринципным обманывать доверчивых, а нечестным — мошенничать с честными. Нет социального сотрудничества, есть лишь социальный конфликт; нет цивилизации — только хаос.

Выходом из этих анархических джунглей для Гоббса было государство. Создавая и обеспечивая соблюдение правил, защищающих собственность индивидов, утверждал он, государство создаст социальную гармонию. Более того, государство создаст общество.

Гоббс ошибался — в обоих пунктах. Люди обеспечивали защиту собственности и социальное сотрудничество без государства и продолжают делать это до сих пор. Более того, во многих частях мира именно государство оказалось величайшим хищником по отношению к правам собственности, создателем конфликтов и зачинщиком хаоса, а не безобидным противоядием от анархических недугов.

Управление (governance)— социальные правила, защищающие собственность индивидов, и институты их обеспечения — не требует государства (government), которое является лишь одним из способов управления. Гоббс упустил из виду возможность само-управления: частным образом создаваемых социальных правил и институтов их обеспечения. Он также недооценил возможность существования по-настоящему ужасных государств. Поэтому неудивительно, что он видел в анархии смертельного врага общества, а в государстве — его спасителя.

Некоторые читатели могут быть не столь оптимистичны в отношении государства или не столь пессимистичны в отношении анархии, как Гоббс. Сегодня широко признаётся, что многие государства не оправдывают ожиданий. Более того, такие государства как Советский Союз, нацистская Германия и Северная Корея не содействуют, а серьёзно подрывают сотрудничество в своих обществах (и в случае Северной Кореи продолжают подрывать его до сих пор), что привело к разрушительным последствиям. В силу этого вы можете быть (или, по крайней мере, должны быть) более скептически настроены в отношении способности государства быть спасителем общества, чем предполагает риторика Гоббса.

Сегодня также признаётся, что по крайней мере некоторые социальные взаимодействия могут осуществляться — и действительно осуществляются — на основе сотрудничества без помощи государства. Гоббсовская характеристика анархии выражает базовую логику «дилеммы заключённого». Хорошо известен результат этой логики: при однократной игре взаимное несотрудничество является единственным равновесием Нэша. Не менее хорошо известен и другой результат — возможность кооперативных равновесий, когда игры повторяются бесконечно или завершаются с некоторой постоянной известной вероятностью.

Этот результат «народной теоремы» повторяющихся некооперативных игр даёт готовый механизм самоуправления: регулятивный эффект непрерывных взаимодействий. Индивиды могут принимать в своих отношениях с другими стратегии, согласно которым они отказываются взаимодействовать в будущем с несотрудничающими лицами, отрезая их от выгод дальнейших взаимодействий. Наказывая несотрудничающее поведение, такие стратегии способны стимулировать сотрудничество. В сообществе из более чем двух человек, возникает репутация, что ещё больше усиливает наказание за несотрудничающее поведение. В этом случае, приобретя отрицательную репутацию, несотрудничающие лица могут утратить выгоды от взаимодействия даже с теми, по отношению к кому они прежде не вели себя несотрудничающе.

Рассуждения Гоббса устанавливают планку, необходимую для утверждения, что анархия работает лучше, чем вы думаете, буквально на уровне пола. Рассуждения об анархии и государстве, учитывающие вышеизложенные соображения, поднимают эту планку выше, но всего лишь на несколько дюймов. Даже люди, признающие существование самоуправления, быстро добавляют оговорку о том, что сфера его эффективного применения крайне ограничена. И даже те, кто признаёт, что некоторые государства по-настоящему ужасны, всё же уверены, что любое государство лучше, чем отсутствие государства вообще.

Эта книга бросает вызов общепринятой точке зрения, согласно которой успешное самоуправление возможно лишь в узком диапазоне случаев. Она обнаруживает частный социальный порядок там, где, по общему мнению, его быть не должно. Грубо говоря, это происходит там, где регулятивный эффект непрерывных взаимодействий сам по себе с трудом обеспечивает сотрудничество: например, когда население велико или неоднородно, когда взаимодействия не повторяются или люди нетерпеливы, а также когда возможно насилие или индивиды посвящают себя грабежу как образу жизни.

Люди, оказавшиеся в условиях анархии, проявляют значительно большую изобретательность в поиске решений своих проблем, чем академики, которые их изучают. В отличие от академиков, эти люди получают большие выгоды, если находят решения, и несут серьёзные потери, если не находят их. Им приходится преодолевать препятствия на пути к получению выгод социального сотрудничества без государства. При столь мощных стимулах было бы удивительно, если бы люди в анархии не вырабатывали эффективные механизмы самоуправления в самых разных сложных обстоятельствах, включая те, где одной лишь регулятивного эффекта непрерывных взаимодействий недостаточно. И, как показывает эта книга, они действительно это делают.

Эти механизмы принимают различные формы. Одни используют регулятивный эффект непрерывных взаимодействий и обеспечивают соблюдение социальных правил внутренним образом — посредством наказаний, которыми угрожают сами участники соответствующих взаимодействий. Другие, такие как частные профессиональные судьи, обеспечивают соблюдение социальных правил внешним образом — посредством наказаний, которыми угрожают третьи лица, не являющиеся участниками соответствующих взаимодействий. Одни механизмы самоуправления обеспечивают соблюдение социальных правил угрозами ненасильственных наказаний, например, общественного порицания. Другие — угрозами насильственных наказаний, таких как кровная месть. Эссе, включённые в эту книгу, рассматривают механизмы самоуправления, опирающиеся как на внутреннее, так и на внешнее принуждение, а также на ненасильственные и насильственные наказания.

Эта книга также ставит под сомнение общепринятую точку зрения, согласно которой самоуправление всегда работает хуже, чем государство. Существуют условия, при которых даже идеальное государство — которого никогда не существовало, но которое большинство всегда имеет в виду, — оказывается менее разумным вариантом, чем полное отсутствие государства. Более того, занижая степень социального сотрудничества, которую способно обеспечить самоуправление, и завышая степень социального сотрудничества, которую на самом деле обеспечивают многие реальные государства, общепринятое мнение игнорирует возможность того, что гражданам, живущим при ультрахищнических и дисфункциональных правительствах, может быть лучше в условиях анархии. Как показывает эта книга, по крайней мере в одном случае эта возможность почти наверняка является реальностью.

Механизм самоуправления можно считать «работающим», если он удовлетворительно решает проблему, для решения которой люди в условиях анархии на него полагаются. Ни один из рассматриваемых мною механизмов не решает соответствующие проблемы идеально. Впрочем, ни один механизм управления — включая государство — не решал бы их идеально.

Можно сказать, что анархия «работает лучше, чем вы думаете», если механизмы самоуправления, на которых она основывается, функционируют в тех обстоятельствах, в которых вы считали самоуправление невозможным. Эта книга рассматривает несколько таких обстоятельств. Часть I содержит эссе, посвящённые самоуправлению в условиях социально разнообразного населения. Часть II включает эссе о самоуправлении в ситуациях, когда индивиды сталкиваются с угрозой физического насилия. Часть III состоит из эссе, посвящённых самоуправлению в обществах, состоящих исключительно из «плохих яблок» — людей, образ жизни которых посвящён воровству и убийству.

Каждое из этих обстоятельств создаёт своё собственное препятствие для регулятивного эффекта непрерывных взаимодействий в обеспечении самоуправления. Чтобы хорошо работать — а по мнению некоторых, чтобы вообще работать, — регулятивный эффект непрерывных взаимодействий, помимо повторяемости взаимодействий, требует малых и социально однородных популяций, популяций, члены которых не сталкиваются с перспективой насилия, а также популяций, члены которых не слишком сильно дисконтируют будущее. Эссе в Частях I–III анализируют случаи успешного самоуправления несмотря на отклонения от этих условий и тем самым рассматривают механизмы самоуправления, выходящие за рамки одного лишь регулятивного эффекта непрерывных взаимодействий.

Анархию также можно считать работающей лучше, чем вы думаете, когда общество, управление в котором основано на таких механизмах, обеспечивает более высокий уровень благосостояния, чем тот, который оно могло бы иметь при осуществимой для него альтернативе в виде государства. Эссе Части IV рассматривают самоуправление именно в этом ключе.

Ключ к поиску такого «единорога» самоуправления состоит в сравнении общества, недавно пережившего анархию, с тем же самым обществом при государстве, которое фактически существовало до перехода к анархии или после него, либо — что несколько сложнее — если у этого общества не было недавнего опыта анархии, в сравнении вероятного опыта этого общества при анархии с его опытом при государстве, под властью которого оно находится в настоящий момент. Такой тип сравнения заставляет ограничиваться релевантными альтернативами управления — теми формами анархии и государства, которые реально доступны данному обществу, — и исключает сравнение нерелевантных альтернатив, таких как плохо функционирующая анархия и исключительно хорошо функционирующее государство, к чему большинство людей склонно прибегать. Самоуправляющееся общество, превосходящее по результатам общество, управляемое государством, невозможно обнаружить лишь в том случае, если одновременно быть пессимистом в отношении анархии в некотором обществе и оптимистом в отношении государства в этом же самом обществе, чего, как правило, делать не следует, учитывая, что одни и те же исторические ограничения, которые сдерживают потенциальную эффективность одного типа управленческого устройства, скорее всего будут сдерживать и потенциальную эффективность других его типов.

То, что анархия работает лучше, чем вы думаете, не означает, что механизмы самоуправления, которые я рассматриваю, всегда — или даже часто — решают соответствующие проблемы лучше, чем какое-либо государство могло бы их решить, особенно если это государство относится к редкому, исключительно хорошо функционирующему типу, который большинство людей склонны считать правилом, а не исключением. Я буду утверждать, что в некоторых случаях эти механизмы действительно могут работать лучше, чем государство — особенно если сравнивать их эффективность с гораздо более распространённым, крайне плохо функционирующим типом государства, который большинство людей, напротив, склонны считать исключением, а не правилом. Однако мой аргумент не подразумевает, что любая анархия превосходит любое мыслимое государство. Равным образом превосходство анархии в конкретном случае вовсе не обязательно поддаётся обобщению.

Здесь я закончу о том, что я понимаю (и чего не понимаю) под утверждением, что анархия работает лучше, чем вы думаете. Что же я понимаю под «анархией»? Разумеется, отсутствие государства. А под «государством» я понимаю… Здесь всё становится несколько сложнее.

Заманчиво определить государство, следуя классической характеристике Макса Вебера (1919): как территориальную монополию на насилие — на создание и обеспечение соблюдения социальных правил. Как правило, именно такое понимание государства имеют в виду эссе, вошедшие в эту книгу. Однако с этим пониманием связано несколько проблем, которые вынуждают меня по меньшей мере в двух эссе мыслить о государстве, а значит и об анархии, несколько иначе.

Если следовать Веберу, наличие или отсутствие государства зависит от того, какую территорию считать релевантной. Если определить эту территорию достаточно узко, любая власть — даже частная, которую мы обычно не называем этим словом, — окажется государством. Например, если считать релевантной территорией мой многоквартирный дом, ассоциацию домовладельцев можно рассматривать как государство, поскольку только она обладает полномочиями создавать и обеспечивать соблюдение социальных правил, регулирующих деятельность в этом доме. При достаточно узком территориальном определении государство оказывается повсюду. Напротив, если определить релевантную территорию достаточно широко — скажем, как весь мир, — верно обратное. Отсутствие мирового государства означает, что страны существуют по отношению друг к другу так же, как индивиды в гоббсовском естественном состоянии. Теперь государство оказывается нигде.

Эта особенность веберовского понимания государства создаёт потенциальную проблему, но не непреодолимую. Нужно лишь чётко обозначить масштаб рассматриваемой территории и обосновать, почему именно она является релевантной для конкретной цели анализа. Например, при изучении политической экономии Арлингтона, штат Вирджиния, где расположен мой многоквартирный дом, все согласятся, что релевантной территорией является Арлингтон, а не сам дом. Напротив, при анализе политической экономии международных отношений все согласятся, что релевантной территорией является мир или иной регион, охватывающий несколько стран, а не какое-то одно государство. Разумные люди могут расходиться во мнениях в отдельных случаях относительно того, была ли выбрана надлежащая территориальная единица для конкретного анализа. Однако, по крайней мере в принципе, мы могли бы иметь ясное и общее определение того, где есть государство, а где его нет.

Более серьёзная трудность при попытке последовательно применять веберовское понимание государства — и гораздо более важная для этой книги — иллюстрируется следующим примером. Предположим, что для некоторой цели анализа все согласны считать релевантной территорией небольшое изолированное сообщество. Предположим далее, что каждый человек в этом сообществе явно и добровольно согласился с тем, что решения одного третьего лица — скажем, старейшины общины — будут для них обязательными и будут обеспечиваться угрозами насилия исключительно по его распоряжению. Является ли старейшина, которому община решила подчиняться, государством? Он обладает монополией на создание и обеспечение соблюдения социальных правил на соответствующей территории. Веберовское понимание, по-видимому, подсказывает, что да.

И всё же мне не хочется называть его «государством». И, полагаю, я в этом не одинок. Причина моего дискомфорта с веберовским выводом здесь заключается в том, что лица, которыми управляет это третье лицо, единогласно дали на это согласие. Представляется столь же уместным охарактеризовать устройство управления в этом сообществе как частный клуб, как и как государство. Однако интуиция подсказывает нам, что между клубами и государствами существует важное различие.

Поскольку именно возможность явного и единогласного согласия, по-видимому, и является источником неудобства веберовского понимания в подобных случаях, естественно обратиться к модифицированному понятию государства — а значит и анархии, — которое учитывало бы не только наличие территориальной монополии у управляющего органа или устройства, но и то, дали ли управляемые им лица единогласное и добровольное согласие на такое управление. В рамках этого подхода именно принуждение на уровне решения о том, будете ли вы связаны решениями управляющей власти, в дополнение к территориальной монополии, и делает нечто государством.

Монопольный управляющий орган, который принуждает людей соблюдать создаваемые им социальные правила, но на управление которого все эти люди не дали явного согласия, является государством. Напротив, управляющий орган, даже если он является единственным органом на данной территории, создающим и обеспечивающим соблюдение социальных правил, и даже если он обеспечивает их соблюдение насильственными средствами, представляет собой пример самоуправления при условии, что каждый управляемый им человек заранее и явно согласился на такое управление. Парадоксально, но в рамках такого понимания государства, если бы «государство» Гоббса действительно возникло тем образом, который он и другие теоретики общественного договора предполагают, — через единогласное согласие управляемых им людей, — оно не было бы государством. Это был бы пример самоуправления.

К сожалению, то, что выглядит естественным способом модификации веберовского понимания государства, оказывается столь же проблематичным, как и немодифицированное понимание, хотя и по иной причине. Рассмотрим изолированное сообщество, в котором единственными существующими социальными правилами являются нормы — неписаные обычаи собственности, органически сложившиеся на протяжении веков, — а единственным средством обеспечения этих правил является норма побиения камнями, к которой члены сообщества прибегают тогда, когда существует согласие в том, что важное правило было нарушено. Люди, составляющие это сообщество, никогда явно не соглашались на управление со стороны совокупности норм, которые являются единственным источником правил, регулирующих их поведение, и делают это насильственным образом.

Живут ли эти люди при государстве? Думаю, большинство ответило бы отрицательно. Однако, поскольку правила и нормы принуждения, обеспечивающие управление в этом сообществе, не получили явного единогласного согласия, модифицированное понимание государства, описанное в предыдущем абзаце, по-видимому, подсказывает, что да.

Если такое основанное на нормах управление, децентрализованное и бессознательно сформировавшееся, не кажется вам тем, что мы обычно понимаем под «монопольной властью» (хотя оно является единственным источником создания и обеспечения социальных правил и, более того, делает это с применением насилия), рассмотрим другой пример. Предположим, что организованная преступная семья с помощью угроз насилия управляет своим районом в стране, где формально существует государство, но оно уделяет своим обязанностям столь мало внимания, что оставляет жителей этого района предоставленными самим себе. Является ли преступная семья государством?

Хотя модифицированное понимание государства, описанное в предыдущем абзаце, наводит на мысль, что да, я не думаю, что большинство читателей были бы готовы назвать её государством. Напротив, подозреваю, что большинство сказали бы, что преступная семья является следствием отсутствия государства. Они охарактеризовали бы её как результат анархии. И я с этим согласен.¹

Ещё один возможный подход к выявлению государства заключается в обращении к понятию «издержек выхода». Однако и этот подход не даёт однозначного определения государства по сходным причинам. Издержки выхода — это, буквально, издержки перехода от жизни при одном устройстве управления к жизни при другом. Проблема использования издержек выхода для определения государства состоит в том, что покинуть любое устройство управления затратно, если только на данной территории не существует бесконечного числа таких устройств, чего никогда не бывает.

Поскольку государство монополизирует управление на некоторой территории, издержки выхода при государстве, весьма вероятно, будут выше, чем при самоуправлении, которое, по крайней мере в принципе, не исключает возможности существования нескольких управляющих устройств на одной и той же территории. Однако это различие мало чем помогает. Каковы те «пороговые издержки» — тот уровень издержек выхода, выше которого мы однозначно имеем дело с государством, а ниже которого — с анархией, — который позволял бы недвусмысленно определить государство? Такого порога не существует. И в отличие от ситуации, когда для определения государства необходимо обосновать выбор релевантной территории анализа, где обычно имеется «естественная» или «очевидная» причина выбрать одну территорию, с которой все могут согласиться, здесь трудно понять, на каких основаниях можно было бы убедительно утверждать, что выбранный порог издержек не является произвольным. Наша интуиция относительно того, какой уровень издержек выхода делает нечто государством, слаба, как и степень, в которой мы эту интуицию разделяем.

Не менее важно и то, что можно вообразить такое устройство самоуправления, из которого выйти дороже, чем из государства. Государство, монополизирующее управление на территории, которая значительно меньше территории, управляемой исключительно, скажем, совокупностью норм или даже единогласно выбранным третьим лицом, оказывается дешевле для выхода, чем эти альтернативные устройства управления. И всё же было бы странно, если бы система норм или единогласно выбранное третье лицо превращались в государство лишь потому, что они управляют более обширной территорией. И ни один разумный человек не стал бы утверждать, что это так.

Надеюсь, теперь ясно, почему точное определение государства представляет собой проблему. В свете этого, как бы неудовлетворительно это ни выглядело, эссе в этой книге иногда мыслят государство, а значит и анархию, в веберовских терминах, а иногда — в терминах модифицированного, включающего понимание принуждения. Я не готов называть государством систему управления, существовавшую на пиратских кораблях — предмет одного из эссе Части III, — хотя эта система представляла собой монополию на насилие на каждом корабле, поскольку пираты, которыми она управляла, явно и единогласно дали на неё согласие. В то же время я не готов называть государством систему управления, существующую в Сомали — предмет одного из эссе Части IV, — хотя эта система управляет множеством людей, которые никогда не соглашались на такое управление, и делает это частично с помощью угроз насилия, поскольку эта система отражает отсутствие того, что любой разумный человек называет государством, а не его наличие.

Мой подход к выявлению государства поэтому напоминает подход судьи Поттера Стюарта к выявлению порнографии: вы узнаёте это, когда видите. В отличие от интуиций относительно издержек выхода, большинство людей, по-видимому, действительно разделяют сильные интуиции о том, управляет ли государство некоторым набором социальных отношений или нет. Таким образом, наша (или, по крайней мере, моя) неспособность дать полностью удовлетворительное теоретическое определение государства не обязательно мешает нам выявлять его наличие или отсутствие на практике. Я понимаю, что такой подход создаёт пространство для разногласий относительно того, имеем ли мы дело с государством или анархией в конкретном случае. Но я не вижу альтернативного подхода, который с большей вероятностью приводил бы к меньшим разногласиям. Более того, я надеюсь — и, более того, подозреваю, — что вы согласитесь в каждом рассматриваемом мною случае, что анархия действительно присутствует в том смысле, в котором я её понимаю.

Заметьте, что при любом из двух ранее описанных пониманий государства анархия не исключает одновременного существования нескольких государств, как, например, в международном контексте. Международная арена охватывает взаимодействия между несколькими суверенами и тем самым представляет собой формально неуправляемые промежутки. Не существует наднационального органа с монопольной властью создавать и обеспечивать соблюдение социальных правил, распространяющихся на несколько суверенов. Существуют наднациональные организации, такие как Организация Объединённых Наций, а также большое разнообразие многосторонних договоров, регулирующих различные межгосударственные отношения. Эти организации иногда выполняют функции арбитража для государств-членов и угрожают наказаниями за несоблюдение. Однако членство в таких организациях и договорах является добровольным. В конечном счёте государства добровольно либо следуют директивам таких организаций или договоров, либо отказываются им следовать. Это не означает, что директивы наднациональных организаций часто не обеспечиваются принудительно. Но, иронично, учитывая, что такие организации нередко оправдываются необходимостью избавить мир от международной анархии между государствами, их принудительная сила проистекает из механизмов самоуправления, таких как основанные на регулятивном эффекте непрерывных взаимодействий а не на государстве.

Метод анализа, используемый в этой книге, носит отчётливо экономический характер. Он опирается на теорию рационального выбора для понимания анархических сред и механизмов самоуправления, которые индивиды вырабатывают, чтобы справляться с этими средами. Это не единственный возможный метод. Но я экономист и я твёрдо убеждён, что экономический подход является безусловно наиболее продуктивным.

Одним из привлекательных свойств экономического подхода является его способность выявлять базовые механизмы, которые позволяют анархии работать или, напротив, не позволяют ей работать в конкретных случаях. Это внимание к механизмам позволяет мне выйти за рамки простых описаний того, как анархия функционирует в различных обстоятельствах, и перейти к более глубокому пониманию логики, объясняющей, почему она оказывается успешной в этих обстоятельствах и каким именно образом ей это удаётся.

Мои эссе имеют форму того, что иногда называют аналитическими нарративами. В них экономическая логика формирует и проясняет данные исторического или современного случая, который мы изучаем. Такой подход неизбежно предполагает абстрагирование от значительной части описательных деталей, чтобы сделать анализ понятным. В то же время он сохраняет и выдвигает на первый план другие описательные детали, которые обрамляют рассматриваемый случай и столь же важны для того, чтобы сделать его понятным.

Как и в других моих работах, используемая здесь экономическая логика носит преимущественно вербальный характер. Я надеюсь, что это сделает книгу доступной для более широкой аудитории. Именно таким образом я «мыслю экономически» и, следовательно, таким же образом пишу. Я указываю на это, во-первых, с целью удержать читателей-неэкономистов или других читателей, более комфортно чувствующих себя в нетехническом анализе, которые в противном случае могли бы отложить эту книгу, ошибочно полагая, что далее последует вихрь уравнений. Во-вторых, я делаю это для того, чтобы читатели, убеждённые в том, что формализм является единственным или единственно легитимным способом сказать что-либо полезное, могли отложить меня сейчас и вернуться к своим математическим упражнениям.

Анализы в этой книге носят позитивный, а не нормативный характер. Они описывают то, как устроен (или был устроен) мир, а не то, каким он должен быть. Можно использовать мои обсуждения того, каков мир, для поддержки аргументов о том, каким он должен быть. И в предпоследней главе этой книги я рассматриваю один такой аргумент. Однако это обсуждение носит отчасти нормативный характер, поэтому я отделил его от позитивных анализов в эссе, которые лежат в основе моего нормативного утверждения.

Неизбежно найдутся люди, которые не смогут (или не захотят) принять утверждение о том, что анализы в главах 2–9 являются позитивными. Они сделают скачок от факта, что я ставлю под сомнение общепринятую точку зрения на самоуправление, к ошибочному убеждению, что эссе, с помощью которых я это делаю, носят нормативный характер. Если вы один из таких людей, вернитесь и перечитайте якобы нормативные эссе ещё раз. Вы увидите, что обсуждение на самом деле является позитивным. Если вы этого не видите, обратитесь к словарю за определениями слов «позитивный» и «нормативный». Если и после этого вы останетесь неубеждёнными, рассмотрите возможность того, что трудность в избавлении от нормативного мышления испытываю вовсе не я.

книга Anarchy Unbound на Amazon

Перевод: Наталия Афончина

Редактор: Владимир Золоторев